Лариса Тимофеева – Утопия о бессмертии. Книга вторая. Семья (страница 17)

– В твоём доме царит демократия? – усмехнулся он, и я поморщилась.

Усмешка графа показалась мне обидной, тем более обидной, что графу насмешка вовсе не свойственна.

– В моей семье царят патриархальные отношения в полном смысле этого слова, где хозяин дома – заботливый отец всем членам семьи, да-да, не улыбайся, именно заботливый и именно отец. А каждый член семьи несёт ответственность за свой вклад в семью.

– Почему тебе показалась неприятной моя шутка?

– Потому что у меня трудные отношения с термином «демократия». В реалиях современного мира понятие утратило первоначальный смысл, и я считаю его оскорбительным.

– Почему?

– Потому что теперь «демократия» – это грязная, заляпанная кровью простынка, которой прикрывают свержение неугодных правительств в суверенных государствах и последующий разбойничий отъём ресурсов этих государств в условиях создавшегося хаоса и лжи. При этом «демократия» столь щедро экспортируется, что того и гляди будет уничтожена цивилизация в целом, и человечество вернётся в архаику.

– Это твой муж вкладывает тебе в головку? – вновь снисходительно усмехнулся граф, и я вспылила.

– Андрей, у тебя есть основания подвергать сомнению мою способность думать самостоятельно?

Он не ответил. Я выждала ещё немного и, сочтя разговор оконченным, повернулась к нему спиной и пошла обратно к дому.

– Детка, вернись! – сердито потребовал он. Увидев, что я остановилась, он смягчился: – Вернись, обними меня! Я не хочу ссориться.

Я вернулась и прижалась лбом к его груди.

– Прости, Андрей.

– Не думал, что ты интересуешься политикой.

– Не интересуюсь. Просто слышу и вижу то, что происходит. Вижу, как уничтожают мою страну, разворовывают ресурсы. Оболгав историю народа, крадут чувство национального достоинства. Вижу, как в так называемых развитых странах уничтожаются общечеловеческие ценности, примат большинства превратился в свою противоположность, и порочное меньшинство попирает права здорового большинства. Вижу, как олигократия и плутократия управляют миром, и всё это мракобесие осуществляется под лозунгами развития демократии. Андрей, я не умею это изменить. Всё, что я могу, это попытаться вернуть нормальные отношения между людьми, отношения, в которых нет места выгоде, а есть тепло и взаимная забота друг о друге. Кто-то скажет, что моё желание и несовременно, и утопично. Возможно! Но я собираюсь идти именно этим путём. И ты мне нужен, Андрей, мне нужен твой авторитет, нужна твоя мудрость и понимание сути вещей.

– Детка, я боюсь, что в попутчики ты выбрала не тех людей. Эти люди с тобой не из идейных соображений, Сергей платит им.

– Тех самых я выбрала людей, Андрей! Любой путь нужно начинать с себя, следующая ступень – семья. Собирать с посторонними людьми кружки по интересам бессмысленно – всё начнётся и закончится болтовнёй. Да, члены моей семьи получают плату за свой труд, но зарплата Маши не увеличится и не уменьшится в зависимости от того, понравится графу Андрэ её стряпня или нет. У Маши есть потребность готовить так, чтобы угодить, как она выражается, а правильнее было бы сказать, доставить удовольствие своей кухней. В этом всё: любовь к труду, щедрое служение, гордость мастера.

– Всё это всего лишь добросовестное отношение к труду, детка.

– Андрей, во-первых, не всего лишь! Добросовестное отношение к труду стало редкостью в нашем мире. Человечество захлёбывается в некомпетентности и безответственности. Во-вторых, современным миром правит прейскурант. Вы заплатили за это? получите и распишитесь! угождать мы вам не обещались. Раньше врач врачевал пациента комплексно, не только тело, но и душу. А сейчас? Вы хотите человеческой участливости? платите! мы и эту услугу вам окажем. Ты хочешь человеческую участливость в форме услуги?

Андрэ грустно покачал головой.

– И правильно! Потому что это уже не участливость. Человеческие отношения – это соприкосновение личностей, а человеческая участливость возможна лишь при соприкосновении душ. И то, и другое вне мира денег. Пойдём? – и я вновь взяла его под руку.

– Пойдём! – Андрэ положил ладонь на мою руку, и даже сквозь его и мою перчатки я почувствовала тепло его ладони. – Детка, у тебя родятся дети. Твои родители, твои дети и их отец – это твоя семья.

– Я хочу, чтобы мои дети умели жить в социуме, а социализация наиболее эффективно происходит в большой семье.

Граф умолк, размышляя и не делясь со мной размышлениями. Мы шли и шли, виляя одними и теми же дорожками, а он, кажется, этого не замечал.

– Думаю, в чём-то ты права, девочка, – наконец проговорил он. – Не хочу вновь поднимать спор в отношении слуг, но признаюсь: мне понравилось, что именно ты налила мне тарелку супа и пожелала приятного аппетита!

Я засмеялась, а он улыбнулся и ласково добавил:

– Тебе придётся набраться терпения, Лида, мне потребуется время, чтобы привыкнуть к непринуждённой беседе со слугами за обеденным столом.

«Уф-ф!» – мысленно выдохнула я и с нарочитой ворчливостью пробормотала:

– И вы – европейцы, учите нас демократии, не умея сесть за один стол с людьми не вашего социального круга.

Граф живёт с нами около года. Не знаю, привык ли он обедать вместе со «слугами», но в семье он выполняет очень важную роль – он патриарх. Ему нет нужды вмешиваться в отношения членов семьи, само его присутствие призывает всех нас к достойному поведению. И есть лишь одно обстоятельство, которое заметно выводит графа из себя, Андрэ сердится всякий раз, когда слышит любимые мамины вопросы в мой адрес: «Да ты-то откуда знаешь?» или «Да ты-то разве сможешь?»

– О чём задумалась, детка? – похлопал меня граф по руке, возвращая из воспоминаний.

– Люблю тебя, милый!

По ходу продвижения к нашему столику Андрэ представил меня своим партнёрам.

– Моя дочь графиня Лидия! – провозглашал он почти торжественно.

Первый его партнёр был мне заведомо симпатичен, это был тот солидного вида бородатый господин, что, так удачно задержав графа, уберёг его от участия в скандале с Кариной. Он и его дочь – красивая, до худобы стройная девушка, не пожалели эпитетов в адрес моего «ах!такогодраматичноготанго». Девушка работала в корпорации своего отца и вполне уверенно, с молодой безапелляционностью, рассуждала о бизнесе. Отца она называла папа́, с ударением на второй слог, восхищалась деловой культурой Франции, при каждом удобном случае похвалялась обучением в Сорбонне (кажется, училась она в Париж 1 Пантеон-Сорбонна) и в довершение вдруг заговорила по-французски. Поддержать разговор я не могла и, воспользовавшись этим, оглянулась в поисках Серёжи. Он стоял в кружке мужчин в нескольких метрах позади и встретил мой взгляд едва уловимой улыбкой. Его глаза приласкали, а губы чуть заметно шевельнулись, посылая мне поцелуй.

Граф представил второго партнёра – молодого мужчину лет тридцати, полного тёзку Серёжи. Молодой человек отчего-то жутко нервничал. Может быть, ему чем-то был неудобен его костюм, как ранее мне моё платье, но он то и дело поправлял безупречно повязанный галстук, дёргал манжету сорочки, а вытянув её больше положенного из рукава смокинга, безуспешно старался затолкать обратно. Суетясь в бессмысленных движениях, он не находил слов для беседы, краснел и отдувался.

Как только мы отошли от парня, Андрэ поспешил встать на его защиту:

– Он умница, очень большой умница, но слишком уж застенчивый. Мужчинам очень непросто в твоём присутствии, детка, – добавил он со вздохом, – ты смущаешь своей красотой.

– О, Андрей, моя красота здесь ни при чём, это ты смущаешь людей! Ты так размахиваешь графским титулом, что люди не знают, как себя вести. Это у вас в Европе родовитое дворянство по улицам ходит, а у нас что граф, что графиня – это неожиданно ожившие персонажи из исторического романа.

– Ты не хочешь признать очевидных вещей, детка, посмотри, как на тебя смотрят!

– И на тебя, Андрей, тоже смотрят! Ты бесспорно импозантный мужчина, мечта многих женщин, но не станешь же ты утверждать, что публика проявляет к тебе интерес исключительно ввиду восхищения твоей красотой?

Граф расхохотался так, что на глазах у него выступили слёзы.

– Не стану, детка! – простонал он сквозь смех. – Упаси бог от такой участи! – и, достав на ходу платок, принялся утирать глаза.

– А если серьёзно… безусловно, я привлекаю внимание и, прежде всего, как жена и дочь организаторов мероприятия. Потом, в отличие от присутствующих здесь дам, я позволяю себе танцевать… – тут мне захотелось воскликнуть: «Да ещё как, блин, танцевать!», но я сдержалась и вместо этого, приподнявшись на носки и поцеловав графа в уголок рта, добавила: – А ещё у меня на шее камешек с кулачок моего сына, который тоже очень сильно привлекает внимание. Хотя, знаешь, мне приятно, если ты думаешь, что виной всему моя красота.

– Ты красива, детка, и удивительно женственна, – взглянув мудрыми ясными глазами, сказал Андрэ, – однажды попав в сердце мужчины, ты не покинешь его никогда.

Мы подошли к нашему столику и, усаживаясь, я вновь встретилась с глазами Серёжи – он медленно продвигался к нам, беседуя с мужчинами и целуя руки женщинам.

– Да-да, твой муж обладает похвальной привычкой, – пробормотал Андрэ, просматривая карту вин, – он никогда не выпускает тебя из виду. Эту особенность я заметил ещё в ваше первое посещение Парижа. Что тебе заказать?