Лариса Тимофеева – Утопия о бессмертии. Книга вторая. Семья (страница 14)
– Лида, прости… я не знал, насколько её яд проник в тебя…
– Серёжа, не сейчас… мне кормить… – уткнувшись лбом в его грудь, я захватила и его в очищающий поток огня.
– Колдуешь? – спросил он с улыбкой в голосе.
Не открывая глаз, я кивнула и через пару минут сказала:
– Теперь пойдём.
Настя нервно и хлопотливо перекладывала с места на место детское бельё, а только что проснувшиеся детки сладко позёвывали, уложенные в рядок на пеленальном столике. Серёжа прямо с порога устремился к ним, но резкий окрик Насти: «Руки!» – изменил его маршрут. Крутанувшись на каблуке, Серёжа с той же скоростью устремился в ванную.
Я хохотнула, а Настя сварливо проворчала:
– И так таскаем детей куда ни попадя.
Всю дорогу из дома в отель она брюзжала об этом «куда ни попадя», несмотря на то что Эльза, исходя из своих представлений о чистоте, вчера лично отмыла и комнату для кормления, и апартаменты, а Паша, наряду с сумкой с бесчисленными простынками и полотенцами для детей, привёз и туда, и сюда по пеленальному столику.
– Настя, не ворчи.
Из ванной Серёжа вышел без пиджака и, разложив деток по предплечьям, умильно заворковал:
– Здравствуйте, мои детки… детки мои маленькие… папа соскучился… по доченьке моей красавице… дай, дай носик поцелую… ах как моё солнышко улыбается папе… и по сынке папа соскучился… и сынку поцелую… голодные, мои маленькие… сейчас, маленькие, сейчас мама нас будет кормить…
Он прохаживался с малышами по комнате, пока я готовилась к кормлению – обмывала и досуха растирала грудь грубой, жёстко накрахмаленной тканью – это Маша и Даша придумали, чтобы кожа сосков огрубела, а я не спорила, детки мне в первую же неделю рассосали соски до трещин так, что пришлось лечить. Отбросив ткань, я села на диван, и Серёжа подал мне Катю. Малышка жадно припала к груди.
– Тише, Котёнок, захлебнёшься! – засмеялась я и приняла Макса.
Максим взял грудь спокойно и деловито. Детки трудились, и переполненные молоком до каменной твёрдости груди начали умягчаться. Серёжа занял свою обычную позу – опустился подле нас на пол, одной рукой обнял мои колени, а локтем другой оперся на диван. Взглянув на его взволнованное и счастливое лицо, я рассмеялась – четвёртый месяц деткам пошёл, а его восторг всё тот же, точно это четвёртый день!
– Что ты, Маленькая? – ласково шепнул он.
– Люблю тебя!
Он наклонился и, сдвинув платье, поцеловал мою коленку.
Вскоре Катя выпустила сосок, повела глазками по сторонам и, дрыгая ножками, начала что-то рассказывать, потом снова набросилась на сосок и стала сосать так же торопливо, как и в начале кормления. И так по нескольку раз. Максим уже гулял на руках отца, а Катя всё забавлялась – захватив сосок, некоторое время сосала, отпускала, высказывалась, опять устремлялась к груди, уже даже и не беря сосок в ротик.
– Никак не определишься, хватит или ещё поесть? – посмеивалась я, поглаживая тёмненькие волосики дочери. – Плохо, маленькая, если и в жизни ты не будешь знать, что хочешь! Единственная процедура, при которой Катюша затихает, это массаж. Когда Стефан своими огромными пальцами растирает её тельце, разводит ручки и ножки в стороны, понуждает переворачиваться с животика на спинку и обратно, девочка лишь сосредоточенно покряхтывает, и ничто не способно её отвлечь.
Серёжа наклонился и забрал у меня малышку. Настя кинулась к нему со вторым полотенцем – одно уже лежало под головкой Максима.
– Стефану скажу, пойдём в сквере погуляем, пусть детки поспят на свежем воздухе, – уведомила она, взглянув на меня, и задиристо спросила: – Когда домой-то поедем?
– Ночью, – ответила я, нащупывая на спине язычок молнии.
Положив ладошку на мой затылок, Настя понудила меня пригнуться и сердито застегнула замок.
– Дома детям лучше!
– Настя, не ворчи.
Её сдерживаемое на время кормления возмущение прорвалось наружу.
– Да таких, как эта тётка у вас за столом… таких, вообще… таких кастрировать надо… за решётку сажать, а не приглашать в приличное общество!
– Настя…
– Она детей щенками назвала!
– Настя! Присядь.
Настя плюхнулась рядом со мной на диван, и пара яростных слезинок скатилась по её разрумянившимся щекам.
– Эту женщину можно только пожалеть, Настя. Она не знала и никогда не узнает материнства. Она никогда не знала любви. Она настолько несчастна, что ненавидит весь мир. Себя она тоже ненавидит, только не догадывается об этом. Все её гадкие слова рождены ненавистью и бессилием. Раньше она думала, что в её власти судьбы людей, а сегодня обнаружила, что не всесильна. А ты хочешь поддержать и упрочить её власть.
– Я?! Да я бы её своими руками…
– И тем бы укрепила её власть! Твои эмоции, кто ими сейчас управляет? Ты? Или та женщина? Она хотела, чтобы люди рассердились, сказала злые слова, ты услышала, и вот ты сердишься, даже хочешь убить. Её уже нет рядом, но её слова до сих пор управляют тобой. Настя, послушай меня, какие бы слова ни говорил человек, для тебя они должны быть только звуком, информацией и ничем больше. Человека, владеющего собой, никто не может заставить сердиться или обижаться, понимаешь, девочка? Я хочу, чтобы ты была свободной от злых манипуляций.
– Выходит, зло пусть остаётся безнаказанным?
– Нет. Злу надо давать отпор. И первый рубеж борьбы – ты сама, твои эмоции. Будучи разозлённой на чью-то злость, ты умножаешь зло – был один злой, стало двое. Я уж не говорю о том, что, заразившись злостью от одного, человек обязательно поделится злостью с третьим. И главное, Настя, дети чувствуют энергию лучше, чем взрослые, а я хочу, чтобы мои дети жили в энергиях добра.
– Лидия Ивановна, не обижайте! Я люблю и Макса, и Катеньку!
– Я знаю, девочка, потому и говорю с тобой. Но пять минут назад какие чувства ты испытывала? Это была любовь?
Отирая ладошками слёзы, Настя помотала головой.
– Дети не могут знать, на кого была направлена твоя нелюбовь, на них или ещё на кого-то. Они остались спокойны лишь потому, что не чувствовали агрессии в свой адрес, но твою нелюбовь они почувствовали.
– По-вашему получается, злая тётка не нанесла малышам вреда, а я разозлилась и причинила вред?
– Именно так и распространяется зло, запомни это, девочка! И ещё, Настя, – я улыбнулась, – кастрируют мужчин, женщин – стерилизуют.
В апартаменты мы поднялись все вместе. Предстоял торжественный ужин, и этикет предписывал мужчинам надеть смокинги, а дамам вечерние туалеты.
Андрэ зашёл в наш номер побыть с детьми, пока Настя будет собирать их на прогулку. Через неплотно закрытую дверь спальни, я слушала, как Его Сиятельство разговаривает с будущими Их Сиятельствами на чистейшем французском языке, а те отвечают на чистейшем детском – непонятном, но зато чрезвычайно искреннем и эмоциональном.
Даша уже приехала и, тоже прислушиваясь к происходящему в гостиной, улыбалась, раскладывая на туалетном столе расчёски, зажимы, шпильки, словом всё, что может понадобиться для конструирования причёски. Ещё вчера, как только я определилась с платьем, мы с ней придумали довольно сложную причёску, а посему сидеть мне перед зеркалом предстояло довольно долго.
Платье моё, кроме Даши, никто не видел. Я «изобретала» его с Мишелем в таком бурном споре, что мы поругались. Он настаивал на более открытом варианте, а я требовала элегантности. В конце концов Мишель в сердцах обозвал меня старой бабкой, даже не догадываясь, насколько недалёк от истины. Наш «творческий» союз распался на месяц, а когда мой любимый модельер выкипел до дна и взялся за исполнение заказа, было поздно – тот приём, для которого я заказывала платье, прошёл. А потом я забеременела.
«Случись Мишелю узнать, что я нарядилась в платье полуторагодичной давности, разразится гроза. Хотя мой свадебный туалет они так и не устают штамповать… – улыбнулась я про себя, включая душ, – сколько невест в таком вышли замуж за эти четыре года!»
Мишель быстрый во всём: умом, речью, моторикой, сменой эмоций. Мы познакомилась в Милане, в самый первый мой приезд в этот город. Всё произошло случайно. Он зачем-то явился в торговый дом, где я в это время хотела купить половину костюма. В костюме мне понравилась оригинальная юбка-брюки, но абсолютно не устроил верх. Консультант убеждал в тенденциях сезона. «Так я и не спорю, – соглашалась я, – верх прекрасен для девушки ростом, скажем, 175. Но с моим ростом – объёмный верх, да с юбкой-брюками? Нет, никак! Нет-нет. Нельзя!» Возмутившись наглостью дилетантки, Мишель ввязался в разговор. Серёжка веселился, переводя риторику сторон. Не знаю, с чего я так осмелела, но выбрав среди вешалок другой верх, я в оскорблённом молчании удалилась в примерочную, затем продемонстрировала на подиуме свой вариант, потом их вариант и, переодевшись в своё, в то, в чём пришла в их салон, заявила:
– Серёжа, пойдём, устала я от них.
– Маленькая, я оплатил твою юбочку. Другую тряпочку, которая не понравилась, просто выбросим.
– Нет. Рассердили они меня. Не нужен мне ни верх, ни низ, ни середина. И всё то, что я до этого спора выбрала, тоже не нужно! Скажи, пусть оформляют возврат.
Серёжа рассмеялся.
– Дай губки поцелую, чтобы не дулись.
Мишель сам принёс пакеты с моими обновками. Показал юбку-брюки с верхом, выбранным мною, подтвердив, что мой выбор верный, и… предложил поработать на подиуме. «Сценарий дефиле утверждён, – заявил он и, растопырив перед своим лицом три пальца с прекрасным маникюром, продолжал: – Три! всего три выхода могу тебе дать (ага! будто я умоляла о каких-то выходах). Посмотрим, возможно, нахальная девчонка с улицы – это то, что нам надо!» – и он щёлкнул этими своими наманикюренными пальцами.