Лариса Тимофеева – Утопия о бессмертии. Книга третья. Любовь и бессмертие (страница 21)

– Тогда возьми себя в руки.

– Мама, как ты можешь быть такой спокойной?

– Предлагаешь устроить парад эмоций? Вокруг люди, и эти люди зависят от нас. Если и я впаду в ступор или зальюсь слезами, что будет? Как бы не было трудно, надо, детка, сохранять достоинство.

– Мама, не надо! – болезненно сморщилась Катя. – Зачем – я понимаю! Я спрашиваю, чем ты держишься, что тебе силу даёт? – она снова была готова расплакаться.

«До ночи не дотянем», – поняла я и свернула к кабинету. Едва я стукнула в дверь, Максим открыл её.

– Мама, уже иду!

– Сынок, папа приехал, переодевается. Вы нас не ждите, без нас ужинать начинайте.

Максим посторонился, освобождая нам проход, и сочувственно взглянул на сестру.

– Катька, вяло выглядишь, держись, сестрёнка!

Катя вновь сморщилась, подбородок её задрожал, но она храбро кивнула брату и, устремляясь мимо него в кабинет, нарочито бодро воскликнула:

– Мама, а давай в Кресло Правды сядем!

Огромный трон вместил нас обеих, Катя так ещё и ноги под себя поджала. Я взяла в руки её ладошку и задумалась, прямого ответа на её вопрос у меня не было и, чтобы не тянуть время, я так и сказала:

– Нет у меня ответа на твой вопрос, детка. По сути, ты спросила, откуда человек берёт силы, чтобы не сломаться в жизненной переделке. Полагаю, у каждого свой источник. Кто-то черпает силу в вере в Бога, кто-то в слепой надежде на лучшее, кто-то попросту инстинкту самосохранения следует. Я?.. Я, Катя, боюсь. Получается, что держаться мне помогает страх. Я боюсь потерять то, что у меня есть. Твой папа дал мне много больше, чем взял. Он подарил мне счастье любить. Он подарил мне тебя и Макса. Он подарил мне ещё детей, во мне растут Сашка и Андрей.

Широко распахнув глаза, Катя тихонько ахнула.

– Я решила не говорить до времени и вот… ты первая, кому сказала. Если я сейчас расквашусь, детки пострадают от обилия моих же негативных эмоций. Если я позволю себе обиду на их отца или гнев, я искалечу их восприятие мира – в них не будет понимания гармонии мужского и женского. Поэтому я выбрала смотреть на случившееся не из бездны отчаяния, а с горы любви. Мне, Катюша, надо вырастить малышей в лучших условиях, чем были у тебя и Макса, потому что рядом с ними не будет их отца. Для этого надо, чтобы в доме продолжали жить счастье и любовь. Я намерена набрать новых светлых людей в семью, но для начала надо сохранить то, что уже есть. Твой папа лучший мужчина в мире, восполнить его отсутствие невозможно, и мне придётся очень постараться, чтобы воспитать деток достойными его. В этом я рассчитываю на помощь мужчин семьи – Андрэ, Стефана и особенно Макса. Максим почти полная копия папы, надеюсь, несмотря на молодость, он будет любить младших брата и сестру, а в любви графа и Стефана я не сомневаюсь, – я улыбнулась, взглянув на притихшую потрясённую Катю, и спросила: – Слишком много на сегодня новостей, Котёнок?

Она молча кивнула, я привлекла её к себе и продолжала:

– Каков твой источник силы, Катя, я не знаю. Знаю только, что он у тебя есть. Через твою жизнь впервые пронёсся ураган. Ты сидишь на развалинах, оплакиваешь поруганные ценности, ищешь виновных в урагане, напугана и растеряна. Пришла пора расчищать завалы, детка.

– А с какого завала начать?

– Ну, например, с иллюзии о совершенстве твоего папы. Совершенные на земле не воплощаются, Катя, каждый имеет слабости и совершает ошибки, даже лучшие из людей.

– Значит, новая семья папы – это его ошибка?

– Я не знаю, Котёнок, вполне возможно, что его ошибка – это брак со мной.

– Тогда получается, что и я с Максом ошибка, и детки?

– Нет, Катя, не так. Не всё так однозначно, мир устроен много, много сложнее. Вы не можете быть ошибкой хотя бы потому, что пришли в воплощение, когда ошибка уже совершена. Иначе говоря, вы пришли на уже сложившиеся обстоятельства, а следовательно, ваши личные духовные задачи наиболее вероятно было решить именно в этих обстоятельствах. А ещё вы пришли для того, чтобы было легче исправлять ошибку нам. Для меня, например, это так. Вы – мой свет, моя опора, без вас… – я умолкла, почувствовав близкие слёзы, и не стала договаривать, что было бы со мной без них…

Преодолев слабость, я заговорила о том, что меня больше всего тревожило в этот момент:

– Катюша, доченька, я люблю тебя и хочу, чтобы ты отбросила прочь обиду на папу. Я много раз говорила и повторю вновь – человек всегда больше, чем его проступок. Папа для тебя – это ваши отношения, это ваша любовь друг к другу, а вовсе не его запутанные отношения с женщинами.

– А ты? Ты простишь его?

– Должна… и хочу простить. Но я ещё не выговорила обиду, не выплакала жалость к себе, и, боюсь, меня всё это ещё настигнет.

– Почему ты должна простить, я поняла, а почему хочешь простить?

– Потому что самое гибельное состояние человека – это состояние укоренившейся обиды. Хуже обиды только чувство вины.

– А если папа захочет вернуться, ты примешь его?

Я отрицательно покачала головой.

– Зачем? Я уже прошла этот путь, к чему повторяться?

– Ты не веришь, что он может измениться?

– Я сомневаюсь, что я та, кто ему нужен.

– А папа? Он тот, кто нужен тебе?

– Я люблю его. Я люблю его всем сердцем, всей душой, каждой клеточкой тела, и его измена моей любви не отменяет.

– Ты не права, мама, – задумчиво произнесла Катя, – силу ты черпаешь не в страхе, а в любви. А про детей ты ему скажешь?

– Нет, пока нет. Потом, конечно, скажу. И коль силу я черпаю в любви, я облачусь в доспехи любви, вооружусь любовью, повергну в прах обиду и вот тогда скажу! Катька, я есть хочу, пойдём ужинать, договорим ночью. Пойдём?

Мы вышли из кабинета, обнимая друг друга. Семья по-прежнему пребывала в молчании – сидя за общим семейным столом, каждый ублажал взгляд содержимым своей тарелки.

– Ужин похож на тризну, – шепнула я. – Катька, придётся публику веселить!

Максим поднялся и пошёл нам навстречу. Не видя сына за спиной, Серёжа тоже встал, но Макс опередил его, прошёл мимо, и Серёжа сиротливо остался стоять на месте. У меня сжалось сердце: «Что же ты наделал, Серёжа?»

– Что, сынку, домочадцы пребывают в печали? – спросила я шёпотом у Макса.

– Не получается завести хоть какой-нибудь разговор, я пытался.

Он вклинился между мною и Катей, обнял каждую за талию, приподнял и закружился вокруг своей оси. Катя невесело хохотнула:

– Ты, братка, как в «Золушке», на вопрос – что делать, предлагаешь танцевать.

– А что? Можем попробовать, я один, вас двое… танго на троих, а, мама? – и, не дожидаясь согласия, попросил: – Папа, нажми, пожалуйста, на кнопочку пульта, девчонки хотят танцевать.

Музыка полилась в гостиную почти сразу, но не танго, а некая фантазия на тему вальса. Довольно вяло, одна против другой, мы с Катей начали двигаться. Максим наблюдал за нами какое-то время, потом выхватил меня из дуэта и увлёк в кружение. Оставшаяся в одиночестве Катя нашла в себе силы не остановиться. Потом Макс сменил партнёршу, и теперь я танцевала свою тему, а Катя кружилась с братом. Незаметно мы увлеклись. Я видела, как Катя – горестная и слабая вначале, к концу танца превратилась в грозную и уверенную в победе воительницу. Кому она объявила войну, я не поняла. Я же танцевала о любви и тосковала об её утрате.

Серёжа не отрывал от нас печального взгляда. Он выглядел таким одиноким, что моё сердце вновь сжалось, и я вновь немо вопросила: «Что же ты натворил, Серёжка? Ради чего сломал и свою, и наши жизни?»

Встречая нас, он вновь поднялся. Катя замедлила шаг, робко взглянула на него и сказала:

– Папа, здравствуй.

Распахивая объятия, Сергей с видимым облегчением выдохнул:

– Здравствуй, Котёнок! Иди, детка, ко мне!

Долю секунды помедлив, Катя шагнула и упала ему на грудь. «О, детка, прости…» – «Папочка… мой папочка…» – услышала я их шёпот и тоже перевела дух – Катя пошла на контакт, а уж Серёжа найдёт нужные слова, чтобы её успокоить.

Я села на пустующий стул Андрэ, предоставив свой в распоряжение Кати. Усаживая дочь, Серёжа продолжал обнимать её одной рукой, ни на миг не отпуская от себя.

Едва я взяла в руку тарелку, как Маша вскочила и, перевесившись через Макса, начала двигать ближайшие блюда с закусками и салатами ближе ко мне.

– Маша, я достану… – вякнула я.

– Ешь, Маленькая, ешь! Вот пельмешки из краба, без лука, для тебя делала… блинчики с икрой… вот баклажаны по-грузински… хорошо получились…

Под её неусыпным оком я навалила себе полную тарелку и наконец-то принялась за еду. Стефан задумчиво наблюдал за мной. Утолив первый голод, я решила передохнуть, хотя капустный пирог с выглядывавшими на срезе грибками среди капусты так и манил ароматом и румяной корочкой. Словно угадав мои колебания, Маша дотянулась до пирога и, захватив кусок, плюхнула в мою тарелку. Стефан и на этот раз не упустил мой вожделеющий взгляд. «Вот уставился, и не моргнёт даже, не хватало, чтобы догадался раньше времени!» – с наполнившимся слюной ртом подумала я, не решаясь браться за пирог.

– Ешь, не вздыхай! – прикрикнула Маша. – Пирог вкусный, как ты любишь! Ты последний раз-то ела когда? За завтраком?

«Спасибо, Машенька, спасибо, милая моя, что дала объяснение моему аппетиту!» – возблагодарила я её про себя, а вслух – специально для Стефана – покорно, но вроде бы с неудовольствием буркнула: