Лариса Порхун – Психи (страница 4)
Когда он представлял её мучительно нежную шею в бархатных складочках, полные губы и влажный, ласковый взгляд светло-карих глаз, внутри у него разливалось приятное тепло. Зарождалось оно всегда внизу и медленно, исподволь поднималось кверху. Будто сидишь, как когда-то в далёком детстве на резном, деревянном крыльце у бабушки, нагретом за день июньским солнцем, и чувствуешь всей кожей упоительный жар, животворное тепло, накопленное за чудесный день и отдаваемое тебе со всей щедростью, на которое только способно беззаботное, счастливое лето.
Кристина работала в грузинском ресторанчике, располагавшимся напротив областной администрации, туда Капотин одно время ходил обедать. И когда однажды слишком долго несли заказ, и говяжий медальон оказался жёстким и холодным, Игорь Владимирович потребовал администратора.
Кристина не подошла к столику, она вплыла, покачивая мутящими сознание бёдрами, лаская взглядом, сбивая с толку своей мягкой улыбкой и чудной, совершенно не уместной здесь, и потому особенно запоминающейся, ямочкой на щеке.
Капотин забыл тогда всё на свете, он только смотрел на её лицо и эту шею, с бархатными даже на вид складочками, и несмотря на полное осознание своего глупейшего положения, думать мог только о том, какова кожа этой женщины на ощупь.
Именно тогда, впервые за долгие годы, он почувствовал то самое тепло, поднимающееся откуда-то снизу и сладостное, сродни посторгазмическому, томление.
Позже, когда они уже стали близки, Кристина призналась ему, что здорово испугалась, увидев тогда его, сердитого, что-то выговаривающего менторским тоном официанту, похожего на раздражённого бестолковостью подчинённых чиновника какого-то министерства. По её уверению, улыбалась она тогда исключительно от робости.
Игорь Владимирович снова посмотрел на часы, а затем в окно.
— В этом городе никогда не бывает достаточно темно… — неопределённо, неизвестно к кому обращаясь, то ли пробормотал, то ли подумал он.
Стоял конец марта, но небо тяжёлое и мрачное, с беспорядочно разбросанными, косматыми тучами, висело низко-низко над городом, как бывает только поздней осенью. Было не холодно, но у Капотина возникло стойкое ощущение, что вот-вот пойдёт снег. Он снова подумал о Кристине. И вспомнил уютный, как-то славно обжитой, деревянный дом, усыпанную сосновыми иглами тропинку, ведущую прямо от калитки к почти игрушечному крылечку. И мягкую, податливую, словно лишённую костей, Кристину, с непередаваемым ароматом, который источала её кожа, такая нежная, такая тёплая…
Да, хорошо бы сейчас оказаться у неё, но нельзя сейчас, никак не вырваться накануне выборов. Он должен быть в зоне досягаемости, и если не на уровне протянутой руки, то уж точно не где-то в Липках, потому что в такой период, необходимость в нём может возникнуть в любой момент. И, кстати, в команде Богдана не он один так считал. Не зря ведь Капотин больше двадцати лет зам. главного в одном из ведущих издательств. Однажды была возможность и в министерстве неплохую должность занять да только зачем ему это?! Так-то он при разном строе уцелел, куда бы тот не сворачивал: влево, вправо, да хоть бы и маршировал на месте. Был даже главредом как-то, недолго, правда, но оно и хорошо, мороки меньше, больше не хочется. Его положение как-то надёжнее, да и кресло зама не такое хлипкое, что ни говори.
Зазвонил телефон. Капотин вздрогнул, и увидев входящий номер, поморщился. Началось… Ну надо же, как накаркал…
Игорь Владимирович поднёс мобильник к уху и несколько минут слушал звенящий от напряжения, взволнованный женский голос. Затем коротко ответил, нажал отбой и резко поднялся. Перед глазами у Капотина плыло большое, грязно-белое облако, голова немного кружилась. Произошло то, что ни при каких обстоятельствах, никогда не должно было случиться. Он толком не понял, что конкретно случилось с его патроном в этом чёртовом доме престарелых, но одно ему было ясно с беспощадной, яростной очевидностью: если всё это правда, — а не доверять звонившему источнику у него не было никаких оснований, — то по меньшей степени на политической карьере Богданова, а значит и его тоже, можно поставить жирный крест.
Игорь Владимирович Капотин, выключил телевизор, с большой осторожностью положил на журнальный столик пульт и сделал несколько шагов по комнате. Потом остановился и замер…
Снова послышался звук, но теперь со стороны прихожей. Напоминавший какой-то всхлипывающий свист, он стал громче и отчётливее. Несколько секунд Капотин прислушивался и, наконец, всё понял. Всё стало чётким и контрастным, будто решение, проще которого ничего не могло быть, только что отобразилось на экране. Как чёрно-белое кино. Игорь Владимирович глубоко вздохнул, улыбнулся и быстрым шагом прошёл на кухню. Там он взял острый, мясной нож и, надев в прихожей куртку, уверенным жестом, будто много раз уже делал это, сунул его в боковой карман.
— Разумеется, они идут… — бормотал он, — теперь моя очередь… Ну конечно, очень скоро они будут здесь.
Но им не застать его врасплох, как этого болвана… Ну уж нет… Он их опередит… Он всегда это делает, а иначе он не был бы тем, кто он есть.
Крикнув сыну, чтоб никому не вздумал открывать, Капотин сунул ноги в старые кроссовки и вышел за дверь.
Глава 2. Мир сошёл с ума
После окончания телепередачи, на которой он был одним из гостей, Сикорский Андрей Григорьевич, — тридцатисемилетний учёный и к тому же, практикующий врач-психиатр, — возвращался в свою клинику в подавленном настроении. Было стойкое ощущение провала. Ему категорически не нравился он сам, не нравились остальные двое гостей, вызывавшие в лучшем случае недоумение. Это были — амбициозный социолог, который свою молодость и отсутствие опыта весьма удачно компенсировал буйным напором да престарелый психотерапевт, беспрестанно, к месту и нет, уверяющий, что всё дело в человеческой агрессии.
Андрей Сикорский категорически не выносящий некомпетентности в тех вопросах, которые люди берутся обсуждать, на каком-то этапе просто перестал воспринимать их всерьёз. Тем удивительнее было для него чувство досады и опустошённости, которые он испытывал и сейчас, спустя порядочное время после эфира.
Его раздражали двусмысленные вопросы телеведущей, большинство из которых, к тому же не были согласованы. Была неприятна и она сама, в особенности её нарочито вальяжный, самоуверенный тон, словно ей заранее было известно всё, что он может сказать, а разговор с ним она поддерживает только из уважения к протоколу, и в целом вся обстановка, царившая на съёмках, оставившая в нём какой-то нехороший, болезненный осадок.
Хуже всего было то, что добрую половину эфира, он как будто оправдывался. А вторую — с какой-то незрелой и даже жалкой горячностью, уместной разве что для молокососа-новичка, повёлся на провокацию, и даже пытался нападать. Уму непостижимо! Он вынужден обороняться от тех, кого вполне возможно в самом ближайшем времени ему придётся защищать. По крайней мере, он отнюдь не исключал подобный вариант.
Как бы там ни было, он вёл себя непрофессионально, это факт. Один только его пафос чего стоил! Вспомнив, Андрей нахмурился и покачал головой:
Понятно, что его беспокойство чисто по-человечески понять можно. И даже реакцию его этим вызываемую — отчасти тоже. Действительно, есть от чего возмутиться и даже прийти в негодование, если из серьёзнейшей угрозы, которая нависла над человечеством в связи с аномальным распространением психических заболеваний, на телевидении и в прессе устраивают либо шоу, либо жареную сенсацию. Андрей вспомнил недавнюю статью в одной из центральных изданий, под громким заголовком: «Мир сошёл с ума!?», где использовались вырванные из контекста данные, в том числе, и их исследований, да ещё полученные мошенническим путём. А теперь вот эта ток-шоу, будь оно неладно.
Плохо то, что даже сейчас, находясь за рулём своей машины, когда на него никто не нападает, он выстраивает в своей голове линию обороны… А это неправильно, так не должно быть.
Чёрт знает что такое, — Андрей резко остановился на светофоре, прерывисто выдохнул и с затаённой злобой в глазах глянул на себя в зеркало: сдвинутые, густые брови, глубокая складка между ними, напряжённый, какой-то диковатый взгляд. Да что он в самом деле! Можно подумать, что его лаборатория прям панацея, — а сам он чуть ли не мессия…
Мда-а.. Шефу такая подача тоже вряд ли понравится. Ну и чёрт с ними со всеми, — подумал Сикорский, плавно трогаясь с места, — надо было главному самому ехать на телевидение. Ну, или зама послать. А не его, будто ему больше заняться нечем… Ещё и Вероника туда же: пусть, мол, Сикорский едет, это его проект, к тому же он импозантный…