Лариса Лазарова – Мой безумный выбор. 48 часов (страница 4)

Анька поёрзала на стуле.

— Ты ведь тоже подписал договор?

— Да.

— И что отдал?

Илья ответил не сразу. Снял очки. Потёр глаза. Без них он выглядел младше. И почему-то совсем беззащитным.

— Я больше не могу врать, — тихо ответил он.

Аня моргнула.

— Чего?

— Вообще. Никак.

Она прыснула.

— Да ладно. Серьёзно?

— Я пытался соврать утром. Не получилось. Слова просто… не выходят. Кто-то поставил фильтр между головой и языком.

Аня наклонилась ближе.

— И теперь ты всегда говоришь правду?

— Да.

— Любую?

— Да.

— Даже если она тупая?

— Особенно, если тупая.

Она фыркнула.

— Ой, всё. Мне уже нравится.

— У тебя тушь размазалась.

Аня мгновенно схватилась за лицо.

— Где?!

— Под левым глазом.

— Вот зараза…

— И волосы у тебя выглядят так, будто красилась в ванной в три часа ночи под русский рок и энергетики.

Она уставилась на него.

— Ты специально нарываешься?

— Нет, — честно ответил Илья. — Я просто не могу остановиться.

И выглядел при этом таким несчастным, что Ане вдруг стало смешно и жалко его одновременно.

Опасное сочетание.

— Бедолага, — протянула она. — Да тебя же люди убьют.

— Уже пытаются.

— В смысле?

Илья вздохнул.

— Я сказал Вере Павловне, что она похожа на учительницу, которую все боялись в школе.

— Смело.

— А Денису сказал, что его часы выглядят как подделка.

Аня прыснула.

— И?

— Он предложил мне выйти поговорить.

Она всё-таки расхохоталась. Нормально. В голос. Первый раз за всё это время.

Илья посмотрел на неё осторожно. Не ожидал, что она вообще умеет смеяться. Не как психопатка на американских горках. А Анька вдруг поймала себя на странной мысли.

Этот нелепый ботаник был первым человеком за последние сутки, рядом с которым ей не хотелось строить из себя кого-то другого. Не нужно было ржать громче всех. Флиртовать. Острить.

Делать вид, что ей вообще плевать. Пустота внутри всё ещё была на месте.

Но впервые перестала звенеть.

Глава 4. ИЛЬЯ

Он проснулся от тишины. Не от утренней, когда холодильник ещё не включился, а соседи не начали топать. От абсолютной, ватной тишины, которая давила на барабанные перепонки, как вода в глубине. За окном — та же серая муть. Ни солнца, ни луны. Просто зависшее в воздухе свинцовое марево. Илья сел на кровати. Спина хрустнула, как сухая ветка. Б-р-р-р. Поправил очки, сползшие на кончик носа. Линзы были в мелких царапинах. Он собирался заменить их три месяца назад. Не хватило времени. Или денег. Или того и другого.

В комнате пахло пылью, чем-то старым и застоявшимся. Будто открыли шкаф, который не трогали с девяностых. Рюкзак лежал у двери. Расстёгнутый. Из него торчал угол ноутбука, пачка распечаток и мятый чек из автомата с кофе. Он помнил, как шёл в контору. Дрожал. Не от холода. От того, что переступал черту, которую сам же себе очертил десять лет назад. Ради работы. Так он себе говорил. Всегда так.

В очереди сидел, вцепившись в папку. Точно внутри лежали коды от ядерных ракет. А там — черновики статьи. Математическая модель, которая могла оптимизировать логистику. Или хотя бы получить Грант. Он повторял это как мантру. Больше времени. Вот чего он хотел. Сутки слишком короткие. Код не компилируется за восемь часов. Данные требуют проверки. Коллеги отвлекают. Начальник требует отчётов. Люди требуют общения. «Как выходные?», «Сходишь на кофе?», «Ты почему никогда не отвечаешь в чате?». Вопросы, как маленькие крючки, цепляющие за кожу. Он научился отводить взгляд. Кивать. Бормотать: «Занят». «Потом». «Сложно». Ложь стала его бронёй. Тонкой, но надёжной. Она позволяла ему не чувствовать, как чужие ожидания врезаются в рёбра. Он прятался за строками кода. Там всё логично. Там есть ошибка, отладка, результат. В жизни ошибки не исправляются. Их просто переносят в следующий день.

Уже в конторе он почти развернулся. Табличка на скотче, вонь табака, клерки с лицами уставших кассиров. Но потом он вспомнил объявление. Серый квадрат. Белый текст. «Вам нужно больше времени?». Он кликнул. Потому что время было единственной валютой, которую он не умел копить. Оно утекало сквозь пальцы, пока он отлаживал строчки, проверял гипотезы. Ждал, когда наступит момент, когда он будет «готов». Готов к чему? К жизни? Людям? Чтобы перестать прятаться за экраном? Он не знал. Но подпись под договором поставил. Быстро. Чтобы не передумать.

Клерк забрал у него не деньги. Он просто посмотрел. Пристально. Как рентген. Илья почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Будто выдернули предохранитель. Сначала ничего. Потом он вышел на улицу. Воздух был холодным. Позвонил маме. Хотел сказать, что всё хорошо. Работает, питается, спит. Открыл рот. Сказал: «Мне страшно. Я одинокий. Не умею с людьми». Голос дрогнул. Бросил трубку. Руки тряслись. Это началось сразу. Фильтр исчез. Провод между мыслью и речью стал прямым, без изоляции. Никаких «ладно», «нормально», «как-нибудь». Только голая, режущая правда. Он попробовал промолчать. Но слова текли сами, как кровь из раны. Он пытался сжать зубы. Горло спазмировало, требовало выпустить. Иначе оно разрывалось изнутри.

Теперь он сидел в чужой кухне. Холодный кофе. Плита не работала. Электричество вроде было, но техника игнорировала законы физики. Как и он сам. Смотрел на Аню. Она смеялась. Громко, нервно, как сирена. Её волосы торчали в разные стороны, тушь размазалась, ботинки на босу ногу. Она была живой. Строила из себя громкую, бесшабашную. Кому всё по барабану. Он видел трещины. Как её пальцы сжимают край стола до белых костяшек. Видел, как она косится на дверь. Ждёт, что кто-то войдёт и заберёт этот странный покой. Он хотел сказать ей что-то мягкое. То, что обычно говорят в таких ситуациях. «Всё наладится». «Мы разберёмся». «Не переживай». Но язык уже не позволял.

— У тебя внутри дыра, — сказал он вдруг. — Ты заполняешь её шумом. Чтобы не слышать, как она свистит на ветру. И дышит. За тебя.

Аня замерла. Смех оборвался. Она смотрела на него. Не обиделась и не ушла. Просто изучала. Будто он был сложным уравнением, которое вдруг сошлось.

— Ботан, — выдохнула она.— Дурашка. Напугал! И сам испугался.

В голосе не было злости, лишь усталое признание.

Он кивнул. Не мог соврать. Не хотел.

Он боялся. Людей. Не их самих. А того, что они требовали. Внимания. Ответов. Присутствия. Он выбрал код, потому что машины не спрашивали. Не обижались, когда ты не отвечаешь на звонки. Не уходили, когда ты слишком занят. В этой квартире с выцветшими стенами и дверями, подписанными маркером, не спрятаться. Время растянулось. Сорок восемь часов. Он получил то, за чем пришёл. Тишину. Возможность сидеть над черновиками, проверять строки, углубляться в расчёты. И не оглядываться на часы. Но цена оказалась другой.

Правда не давала покоя. Она требовала действия. Он видел, как Вера Павловна судорожно перебирала чётки. Степан остановившимся взглядом буравил стену. А Денис сжимал телефон, будто тот мог вернуть утраченный контроль. Он хотел промолчать. Не мог. Слова вырывались, резали, обнажали. И каждый раз после этого в комнате становилось тише. Не от страха. От признания. Ужасающей правоты. До зубовного скрежета.

Он посмотрел на свои руки. Тонкие, с длинными пальцами, испещрённые шрамами от порезов бумагой и ожогами от паяльника. Они умели собирать. Разбирать. Создавать логические цепочки. Но не умели гладить чужие руки. Не умели говорить «я здесь», не прячась за монитором. Одним прикосновением.

Аня вдруг потянулась к кружке. Пальцы коснулись его руки. На секунду. Просто чтобы сдвинуть. Но кожа была тёплой. Он не отдёрнулся. Не смог придумать причину, чтобы удержать этот миг. Да и не было её.

— Спасибо, — кивнула она.

За что — не уточнила. Может, за честность. Или за то, что он не стал ещё одним человеком, который говорит «всё будет хорошо». А в комнате пахнет ржавой краской и зависшим временем.