Лариса Черкашина – Три века с Пушкиным. Странствия рукописей и реликвий (страница 44)
…Минут годы, и на Архиерейском соборе Русской православной церкви, что пройдёт в Москве в августе 2000 года, отец Владимир будет причислен к лику святых новомучеников и исповедников Российских. Тем же августовским днём канонизированы и страстотерпцы Романовы, память коих стала священной для Владимира Лозина-Лозинского.
От его возвышенной и страдальческой жизни осталась поэтическая исповедь:
Отец Владимир владел несколькими европейскими языками, писал стихи. Иногда на французском. Быть может, невольно подражая юному лицеисту Александру Пушкину. Ему радостно было сознавать, что увидел он Божий свет в один день с русским гением – 26 мая. Только спустя более чем полувека.
Пётр Петрович Вейнер (1879–1931). Издатель, краевед, меценат и коллекционер.
Выпускник Императорского Александровского лицея 1898 года. В годы Русско-японской войны организовывал эвакуацию раненых солдат и офицеров под эгидой Красного Креста.
Был издателем и редактором журнала «Старые годы», снискавшего необычайную популярность среди читателей. Заслуги его перед отечественной культурой не остались незамеченными: Императорская Академия наук в марте 1911-го наградила Петра Вейнера золотой Пушкинской медалью.
Следующий год также был знаменательным в биографии искусствоведа: Пётр Вейнер стал числиться действительным членом Академии художеств.
Даже в годы Первой мировой Пётр Петрович не прекращал издание своего уникального журнала, а на вырученные средства основал лазарет и реабилитационные «курсы для увечных воинов».
Но, пожалуй, своей жизненной миссией считал он создание «Музея старого Петербурга», любимого детища, явленного на свет в конце 1907 года. Из личной коллекции Пётр Вейнер передал музею редкостное богатство: рисунки и чертежи самого Джакомо Кваренги, исторические альбомы и литографии, старинные карты предместий двух российских столиц, множество бесценных раритетов.
«Музей старого Петербурга» после октября семнадцатого ещё жил своей музейной жизнью: двери его были открыты для посетителей. А вот его директора время от времени препровождали в зловещий дом на Шпалерной. Но всякий раз музейщику везло: Пётр Вейнер за недоказанностью обвинений обретал свободу. Пока в 1925-м не был привлечён по «Делу лицеистов» и отправлен в ссылку на Урал. За него хлопотали друзья, и через четыре года он вновь вернулся в любимый город. Стал жить весьма скромно, вместе со старушкой-матерью.
С юности Пётр Петрович страдал неизлечимым недугом, следствием коего стала болезнь ног. Уральская ссылка усугубила течение застарелой болезни, превратив прежде деятельного Вейнера в инвалида: каждый шаг давался ему с неимоверным трудом. Но что до того было «бдительным» чекистам! Последовало новое обвинение – участие в «монархической группировке», и в июле 1930 года больного и немощного «контрреволюционера» на допрос доставили… на носилках. «Тройка» ОГПУ, не долго совещаясь, вынесла Петру Вейнеру свой привычный «расстрельный вердикт».
Когда за ним пришли, приказав арестанту встать, Пётр Петрович уже не мог подняться с тюремных нар. Конвоиры проявили необычайную «гуманность» к больному человеку: в камеру внесли кресло, усадили в него узника, надёжно привязав ремнями, и вынесли… на казнь.
Не припомнилось ли ему в тот последний скорбный час, что именно так, поднимая в кресле, под возгласы «Ура!!!» чествовали выпускники-лицеисты учителей, удостоившихся их особой любви?!
Много позже русский художник Александр Бенуа горестно заметит в своих «Воспоминаниях»: «Заслуга Вейнера перед русской культурой не может быть достаточно оценена, что не остановило большевиков предать этого ни в чём политически не повинного человека расстрелу».
Для именитого петербуржца, хранителя истории великого города, ночь под Рождество 1931 года стала последней в его подвижнической жизни.
Чрез столетие
Судьбы лицеистов былой, уже новой эпохи словно незримо переплелись с жизнью их старшего товарища и однокашника Александра Пушкина. Все они, несмотря на различия в возрасте и социальном положении, боготворили своего кумира, зачитывались его стихами, будто через толщу дней обращёнными к ним:
Пушкинские стихи «19 октября» легли на бумагу в сельце Михайловском в 1825 году. Тогда поэту впервые пришлось встречать заветный день Лицея в одиночестве, без друзей. Но сердцем Пушкин был с ними. Одних в своём поэтическом послании он ободрил, над судьбами других печально вздохнул, за третьих – порадовался. Знать бы поэту, каким роковым пророчеством отзовутся те строки ровно через столетие – в недоброй памяти 1925 году!
Когда неведомые ему «братья по Лицею» жестоко поплатились только за то, что остались верны высоким идеалам, внушённым им, как и их кумиру Александру Пушкину, с юных лет.
Нет, не случайно первый пункт лицейского устава гласил: «Учреждение лицея имеет целью образование юношества, особенно предназначенного к важным частям службы государственной». А в день открытия Царскосельского лицея адъюнкт-профессор нравственных и политических наук Александр Куницын обратился к воспитанникам с призывом: «Любовь к славе и Отечеству должны быть вашими руководителями».
…Минет скоро сто лет со дня кровавого злодеяния, вошедшего в историю как «Дело лицеистов». Но и само время не властно стереть из памяти высокое понятие лицейской дружбы, освящённой животворным словом Поэта.
«Дело лицеистов» – скорбная страница в более чем двухвековой истории Лицея, вне зависимости от его названия: и Царскосельского, и Александровского. Единственный из всех, проходивших по тому абсурдному делу, Владимир Лозин-Лозинский не учился в тех прославленных стенах. Но мученическая кончина пастыря будто «внесла» его в списки питомцев славного Лицея.
Подобно недавней истории Русской церкви летопись пушкинского Лицея явила сонм новомучеников-лицеистов. Ведь смерть каждого из них – в петроградской ли тюрьме, на Соловках ли – стала светозарной для будущих поколений. И примером неизбывной любви к русскому гению.
Жизнь и смерть Александра Мезенцова
И от судеб защиты нет…
Непостижимо, но двадцатилетний Пушкин, ещё не помышлявший о женитьбе, выводит на чистом листе необычные строки:
Последний правнук поэта по мужской линии и носитель родовой фамилии Григорий Пушкин умер в октябре 1997-го, в преддверии заветного дня лицея. Правнучки поэта Наталии Мезенцовой, и тоже последней, не стало в марте 1999-го. Всего-то два месяца не дожила она до двухсотлетия своего великого прадеда, до желанного торжества. Но успела совершить главное – оставить мемуары, замечательную книгу воспоминаний, озаглавленную пушкинской строкой. Успела порадоваться, подержать в руках скромный томик в мягкой зелёной обложке, ещё пахнущий свежей типографской краской…
«В них обретает сердце пищу» – книга-исповедь. Не каждому маститому писателю удастся столь правдиво и безыскусно воссоздать своё время, минувшую эпоху, столь искренне передать чувства, что владели некогда умом и сердцем. Не припомнились ли Наталии Сергеевне, когда она переносила на бумажные листы свои раздумья, строки прадеда: «Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя»? Нет, не только себя, но и близких, родных людей.
Чудесным образом на книжных страницах воскресли дни былой жизни – золотого детства и полной тревог юности. В памяти Наталии Сергеевны, словно в семейном альбоме, хранились образы любимых людей: дедушки, старого генерала Александра Александровича Пушкина, её крёстного; матери Веры Александровны, так рано покинувшей мир; отца, адъютанта великого князя Михаила Николаевича, генерала Сергея Мезенцова, до конца дней сберегшего верность к боготворимой им супруге; преданной няни Настасьи Соколовой и младшего брата Александра. Одна из книжных глав так и называется «О Саше».
«Страх за Сашу»
Трагическая судьба брата, его ранняя смерть тревожили, не давали покоя Наталье Сергеевне и в поздней старости. Хотя к тем, долгим её девяноста пяти столько довелось испытать горьких потерь, что и не счесть…
И первая из них – смерть матери: «Мать моя, внучка нашего Александра Сергеевича Пушкина, была младшей дочерью его старшего сына Александра Александровича – дочерью от первого брака, с Софией Александровной (рождённой Ланской). Родилась моя мать (Вера) 19 декабря 1872 года в Вильне, где дедушка Александр Александрович тогда служил».
В Вильне же, ставшей родиной Верочки, в апреле 1875-го умерла и мать огромного семейства Софья Пушкина. Безутешный вдовец заказал осиротевшим дочерям серебряные медальоны с прядью материнских волос и монограммой на французском языке – «SP». Памятный медальон на чёрной бархотке украсил шейку и трёхлетней Верочки…