Лариса Черкашина – Три века с Пушкиным. Странствия рукописей и реликвий (страница 45)
Александр Александрович Пушкин, долгое время отказывавшийся от нового супружества, постарался дать всем своим осиротевшим девятерым (!) детям прекрасное воспитание. Вот как о том пишет мемуаристка:
«Время шло, и сёстры Вера (моя мама) и Надежда получили отличное образование с хорошим знанием иностранных языков. Надежда начала увлекаться химией, моя мать училась рисованию. У неё были способности к нему».
«В семье Пушкиных звучала и музыка. Моя мать и брат её Сергей иногда пели вдвоем».
«В императорском дворце иногда давали приёмы, на которые дедушка Александр Александрович вывозил своих молоденьких дочерей – мою мать и её сестру Надежду. К этому дню шили специального фасона платья, имитировавшие старинную русскую одежду, что было очень символично и красиво. В таких костюмах сёстры и ездили с отцом на приём. Но выезды эти бывали нечастыми, и образ жизни семьи Пушкиных не отличался от многих других семей, молодёжь любила читать, прекрасно знала литературу разных эпох и народов. Искренняя любовь к родине, передающаяся от отца к детям, царила в семье».
Вскоре Вера Пушкина повстречала свою любовь – статного молодого офицера Сергея Мезенцова, адъютанта великого князя Михаила Николаевича.
«Венчались мои родители 5 сентября 1901 года в Москве, в домовой церкви Государственного архива на Воздвиженке. Это было большое белое здание на углу Моховой, обнесённое белой каменной стеной, которое я хорошо сама помню.
После венчания молодые праздновали у дедушки Александра Александровича дома, где их поздравляли, и в тот же день уехали в Ершино. Там они прожили недолго и затем отправились за границу. Затем местом жительства моих родителей был Петербург (на Фурштатской улице, 27), в доме на третьем этаже; их квартира была очень уютной и удобной. В 1902 году, в июле, родилась моя сестра Марина…»
«В ноябре 1904 года появилась на свет и я. Моим крёстным отцом был дедушка Александр Александрович, а крёстной матерью – Екатерина Иустиновна Ланская, которую звали бабушкой…»
«Мы росли с сестрой очень дружно, с самых первых лет и до конца её недолгой жизни. Когда в 1908 году явился на свет наш брат Саша, он так же естественно вошёл в нашу дружную троицу. Так мы жили втроём своей детской счастливой жизнью, окружённые заботой и любовью ближних».
Образ матери теплился в памяти: её не стало, когда Наташе Мезенцовой не сравнялось и пяти лет. Младшая дочь берегла всё, что было связано с жизнью обожаемой ею матушки, увы, такой недолгой…
Но это материнское письмо, найденное в архиве не столь давно, ей не суждено было прочесть. Будто привиделась матери ужасная судьба сына, будто открылось ей что-то страшное и пугающее перед кончиной! Или, зная будущность Александра, хочется так думать.
Буквально за считаные недели до смерти Вера Александровна пишет сестре Анне Пушкиной в Петербург (23 декабря 1908 года): «Милая Анночка, поздравляю с Рождеством! Дай Бог тебе всего хорошего, дорогая, здоровья и всякого благополучия. А теперь вот что: у моих всех коклюш, и у Саши. Это меня страшно волнует и беспокоит. <…> А теперь вот уже третья неделя, как кашляет Саша. Иные припадки у него очень сильные, левое плечо мое неоднократно бывает всё мокрое от его слюны от его слюны и мокроты. Выписывали доктора из Москвы, тот сказал, что лучшее средство – это размер комнат, а затем прописал бром и венокол и велел терпеливо ждать. Конечно, самый страх за Сашу. Но что делать, всё во власти Божьей. Но всё же, будь добра, побывай в Лавре, поставь свечку Святому Александру Невскому. Дай бы Бог, чтобы всё было хорошо…»
Материнский страх за сына был тогда напрасен. Саша выздоровел, а вот сама она сгорела от дифтерита буквально в считаные дни, в феврале 1909 года, в подмосковной Лопасне.
И в другом, одном из своих последних писем Вера Мезенцова, сообщая сестре о болезни детей – Марины, Наташи и маленького сына, – горько вздыхает: «Бедный Саша!»
Брат
Единственный раз Саше Мезенцову довелось побывать за границей, увидеть «полуденные края», «лазурь чужих небес», о коих мечталось его великому прадеду. Сашу и его сестёр увезла на юг Франции тётушка Надежда Пушкина, тотчас после внезапной смерти их матери Веры Александровны. Вряд ли годовалый малыш в столь нежном возрасте смог запомнить средиземноморские красоты, чудесный Лазурный Берег.
Он запомнил иное. Самые светлые страницы его жизни – московское детство и юность. Любимые сёстры, заботливый любящий отец. Милая тётушка Анна, знавшая бесконечное количество семейных историй и преданий. Воистину живая Пушкинская энциклопедия! С ней было так занятно беседовать, поначалу не понимая, удивляясь и даже негодуя, как смеет она великого Пушкина запросто называть «дедом»? Разве это возможно? Позже понял: в том её обращении не было фамильярности. Напротив, это был так тепло, по-родственному. Верно, и сам Пушкин счастлив был услышать то заветное для него слово из уст родной внучки! Сохранившей не только наследственные предания и реликвии, но и саму светозарную фамилию.
Удивительно, но грядущее не страшило поэта – он предвидел, что имя его, безупречное и незапятнанное, останется в благодарной памяти потомков:
Словно сама мысль о незнаемых внуках и правнуках даровала Пушкину великое утешение. И как занимала его их будущность! Но судьба, что уготована была его правнуку Александру, вряд ли и в самом страшном сне могла пригрезиться поэту.
Студент Тимирязевки
Да, Александр Мезенцов был достоин того «титула», удостоившего поэтом своих наследников, став поистине просвещённым юношей: знающим, начитанным, владеющим иностранными языками. Крепкого сложения, он любил спорт, занимался академической греблей. Стал студентом Тимирязевской сельскохозяйственной академии.
Прельщала ли его будущая специальность? Возможно, да. Ведь в детские и юношеские годы он подолгу бывал в отцовском имении, что на Смоленщине, любил лошадей (в усадьбе была отменная конюшня), не чурался обычных дел, знал, как работать на земле, чтобы та по осени одарила щедрым урожаем. Возможно, юноша Мезенцов лелеял иные мечты, но сбыться им в тех, двадцатых годах было не дано, ведь приёмной комиссии любого вуза было заранее ведомо – абитуриент отнюдь не пролетарских и не крестьянских кровей. А значит, не достоин постигать точные или гуманитарные науки! Разве что для аграрного вуза можно сделать послабление…
При своём основании в XIX столетии новое учебное заведение нарекли Петровской академией. А в декабре 1923-го переименовали в Сельскохозяйственную академию имени К.А. Тимирязева, или в обиходе – Тимирязевку. Имелось в ней всего три факультета: агрономический, экономический и инженерный. Позднее, в начале тридцатых, на базе тех факультетов возникли Гидромелиоративный институт, Институт сельскохозяйственного производства, Институт рыбной промышленности.
На каком из факультетов учился студент Тимирязевки Мезенцов, какую будущую профессию избрал для себя? Увы, данных нет.
Зато известно другое: был он глубоко верующим человеком, что, мягко говоря, в те годы не приветствовалось. Да и в вину ему, абсолютно недоказанную (со слов одного из друзей-студентов, тоже верующего и посещавшего церковь, но не выдержавшего допросов «с пристрастием» и назвавшего имя Александра), вменялось участие в некоем молодёжном кружке.
«Я слыхала, – уточняет Наталия Сергеевна, – что Миша (так звали того студента, друга Александра) со страху много наговорил и на себя, и на товарищей».
Чуть ранее был арестован протоиерей, учёный-богослов Иван Алексеевич Артоболевский. Священника обвиняли в создании в Сельскохозяйственной академии кружка христианской молодёжи, а также в «использовании своего положения священнослужителя с целью контрреволюционной агитации во время проповедей в храме и в частном быту». В деле приводилась речь протоиерея, сказанная им в дружеском кругу: «Никогда ещё в истории так не страдал наш русский народ, как сейчас. Но что делать? Наш русский народ – православный богоносец. Придёт время, он покажет свою силу и свергнет безбожное иго силой Божией».
В последнем своём слове отец Иоанн виновным в «контрреволюционной агитации» себя не признал, твёрдо заявив «судьям», что не отрекается от веры. «Тройка» НКВД вынесла суровый расстрельный приговор, что незамедлительно и был приведён в исполнение в феврале 1938-го. На печально известном Бутовском полигоне близ тогдашней Москвы.
…Пройдут годы, и на заре нового столетия, в августе двухтысячного, отец Иоанн будет прославлен в сонме новомучеников на Архиерейском соборе Русской православной церкви. А не столь давно при Тимирязевке – ныне Российском аграрном университете – освятили небольшую церковь в память Иоанна Артоболевского, где и прошли первые службы.
Посмею предположить, студент Мезенцов знал батюшку Иоанна, слушал его проповеди. Быть может, состоял членом кружка христианской молодежи, окормляемого пастырем. Так это или иначе, но вместе с духовным наставником его мученическую судьбу разделил и Александр Мезенцов. Только намного ранее.