Лариса Черкашина – Три века с Пушкиным. Странствия рукописей и реликвий (страница 46)
…Давние горестные раздумья Пушкина о неведомых ему внуках:
Слава Богу, не дано было Александру Сергеевичу испытать, что значит истинная несвобода! Не знать, не слышать столь страшного и непонятного слова – ГУЛАГ!
Приговор
В памяти Наталии Сергеевны с кинематографической точностью запечатлелся осенний вечер 1930-го, словно надвое расколовший её жизнь и судьбу брата. Александр ещё не вернулся из института, когда в квартиру постучали и, предъявив красные книжечки, вошли трое незнакомцев. Незваные гости по-свойски расположились в комнате Александра и стали дожидаться хозяина.
«Как сейчас помню, когда один из чекистов услышал звук ключа в замке входной двери и в переднюю уже входил Саша, он бросился бегом к двери с револьвером в руке. По его команде Саша спокойно, с презрением, поднял руки, пока тот обыскивал его с головы до пят! Помню эти детали, этот театр так ясно, как будто сейчас это всё перед моими глазами. Потом был обыск; всё в комнате было перевёрнуто вверх дном, и всё бросалось на пол. К концу этой работы пол был весь устлан всевозможными предметами. Конечно, ничего не нашли. Саша уже одевался в передней, когда няня Настя, совсем потрясённая от этого нового удара, вдруг обратилась к старшему чекисту: «Отпустите его скорее, он ни в чём не виноват!» Эти слова прозвучали так взволнованно и грустно, что тот ответил ей каким-то смягчённым тоном: «Если они не виноваты, то их отпустят», почему-то называя Сашу в третьем лице». Мы горячо простились. Они ушли. Что было в первые мгновения после ухода брата, я не помню совершенно».
За два месяца до ареста Александра был арестован отец Сергей Петрович Мезенцов. И так уж случилось, что оба они почти одновременно оказались за решёткой: вначале в тюрьме на Лубянке, а после – в не менее известной Бутырской тюрьме. Но узнали о том отец и сын лишь случайно.
Первым был выслан старый генерал: путь его лежал в сибирский Нарым. Следом за ним отправлен был на Север и его сын. Приговор студенту Александру Мезенцову вынесли суровый: восемь лет лагерных работ!
«Проводить его мы не смогли, всё было очень засекречено, не дали даже свидания, – пишет Наталия Сергеевна, – но тёплые вещи, всё необходимое и съестное удалось ему передать. Этап был долгим и тяжёлым. Но молодость и отменное здоровье помогли ему во всех лишениях, подчас невероятных. В одном длительном переходе он и его товарищи были совершенно лишены питья. Измученные жаждой, они сильно страдали…»
Да, Александр Сергеевич (не просто тёзка поэта, а его родной правнук!) в двадцать лет угодил за колючую проволоку. В исправительно-трудовой лагерь. И без какой-то либо вины.
Вспомним, что и сам Пушкин (в таком же возрасте!) чуть было не отправился на Соловки или в Сибирь: за опального поэта (в вину ему вменялись дерзкие вольнолюбивые стихи) вступились тогда Жуковский и мягкосердечная императрица Елизавета Алексеевна. Двадцатилетний поэт отделался лишь ссылкой в Бессарабию. В тридцатых годах ХХ века её, бесспорно, сочли бы поездкой на курорт!
«Вообще советский лагерь, – это неописуемое чудовищное злодеяние, которое со временем дошло до предела всего человеческого, а в те годы только начинало свою бурную деятельность, – Наталия Мезенцова знала о том не понаслышке. – Когда брат находился в заключении, пыток ещё не было, слава Богу. Дело Саши и его товарищей следователи считали несерьёзным, выдуманным, у брата было всего два допроса, довольно бессмысленных. Но бесчеловечное обращение изматывало людей. Голодные, измученные, в любой мороз шли на работу, на лесозаготовки. Шли в темноте рано утром, друг за другом, по тропинке, среди снега, и на ходу спали, и вдруг, наткнувшись на идущего впереди, просыпались!»
Наталия Сергеевна приводит перечень этапов брата за 1930–1931 годы, будто перелистывает грустные страницы его «лагерной» биографии.
«1. Кемь, Петровский Ям»
Ныне посёлка с таким названием в Карелии нет. Петровский Ям находился на правом берегу реки Выг, при впадении в Выгозеро, – здесь-то и образовалось поселение сплавщиков леса Белбалтлага. За заковыристой аббревиатурой значилось – Беломорско-Балтийский исправительно-трудовой лагерь. И «вырос» он для строительства одноимённого канала на базе недоброй славы Соловецкого лагеря.
Негласная лагерная столица находилась неподалёку, на станции Медвежья Гора, ныне – город Медвежьегорск. Именно туда в августе 1938-го поступил зловещий приказ наркома внутренних дел СССР Николая Ежова: «Петрозаводск НКВД Тенисону, Медвежья Гора Белбалтлаг НКВД Чунтонову, Астрову. Приказываю:
С 10 августа сего года начать и в двухмесячный срок закончить операцию по репрессированию наиболее активных антисоветских элементов… ведущих в лагерях активную антисоветскую подрывную работу. Репрессии подлежат также и уголовные элементы, содержащиеся в лагерях и ведущие там преступную деятельность.
Все перечисленные выше контингенты, после рассмотрения их дел на тройках, подлежат расстрелу.
Вам утверждается лимит подлежащих репрессированию по Белбалтлагу 800 (восемьсот) человек».
Тогда за два месяца (без допросов и очных ставок, без каких-либо доказательств!) на острове Горелый на Выгозере и в Медвежьегорске расстреляли более тысячи заключённых. Спущенный сверху «план» был успешно «перевыполнен»… Видимо, палачей не смутило, что несколько «переусердствовали», превысили «лимит», ну да ведь в Белбалтлаге не было недостатка в заключённых. Так, в декабре 1932-го в нём числилось 107 900 узников, большинство из коих рыли канал, остальные – валили карельский лес.
Позднее, в Финскую войну, или Зимнюю войну, как окрестили её финны, в Петровском Яме разыгралась другая трагедия: финские диверсанты сожгли советский военно-полевой госпиталь, а вмести с ним и его пациентов – раненых солдат и офицеров – и весь медперсонал – врачей и медсестёр.
Поистине проклятое место…
Но все те несчастья случатся после, не при жизни бывшего студента Александра Мезенцова. Он пробыл в Петровском Яме недолго и уже в декабре 1930-го переведён был на Попов остров.
«2. Попов остров, Медвежья гора».
Именно здесь, на Поповом острове, находился пересыльный пункт Соловецкого лагеря. Уже одно название острова вселяло чувство страха, ведь он лежал на пути всех, кто должен был отбывать наказание в Соловецком лагере особого назначения. Поистине, СЛОН, так сокращенно именовался лагерь, «перемолол», раздавил чудовищными «ногами» не одну тысячу своих жертв. Через Попов остров заключённые переправлялись на Соловки. Вот его роль, как трактовалась она «вершителями судеб»: «Кемский пересыльный пункт… в виду некоторых особенностей своей работы, кроме общих задач, организует и ведет приём прибывающих в УСЛОН заключённых, их регистрацию, распределение по другим отделениям… отправку из лагеря заключённых, хозяйственное и санитарное обслуживание их во время пребывания в Пункте».
Как бюрократически гладко и выверенно, как безобидно читается всё на бумаге!
Прочертила судьба Александру Мезенцову прямой путь от ласкового Лазурного Берега Средиземноморья до скалистых берегов студёного Белого моря; от солнечных Канн и Ниццы, от столичных Москвы и Петербурга до северного Попова острова, с бараками вдоль дощатых лагерных улиц и с одной из них, главной, горько именованной «Невским проспектом».
Как легки и игривы пушкинские строки! Сколь весело и остроумно намекает поэт о «вредности» для него севера, то бишь Петербурга, подразумевая отнюдь не здоровье, но вынужденный свой отъезд в южную ссылку. Легко ли забыть великолепную Северную столицу? Да и где ещё можно так беззаботно блистать, как не на нарядном Невском проспекте?!
Вспоминались ли те знакомые строки Александру Мезенцову, вместе со строем таких же несчастных печатавшему шаг по гулкому деревянному настилу, в насмешку прозванному «Невским»? Нет, не дай Бог никому «прогуливаться» по подобным «проспектам»!
Преддверие ада – это Попов остров, а сам ад – ближайшие Соловецкие острова. Хотя и ад, и его «преддверие» – внешне почти неотличимы.
На Попов остров бесконечно прибывали всё новые этапы заключённых, чтобы с открытием навигации двинуться далее, на Соловки. Северный остров незримо хранит следы филолога Дмитрия Лихачёва, священника и философа Павла Флоренского, писателей Георгия Осоргина и Олега Волков, многих-многих лучших людей страны. Им предстояла своя Голгофа, свой крестный путь. Далеко не всем после всех тех нечеловеческих испытаний посчастливилось вернуться в родной дом…
Что мог видеть на далёком холодном острове московский студент Александр Мезенцов? Какие чувства испытать?
Александр Мезенцов не оставил записок о чудовищных днях и ночах, проведённых им на Поповом острове (известно и другое его название – остров Революции), ну а чаще его называли «Дорогой в ад». Но не вёл ли правнук поэта тайный дневник? Хотя в такую гипотетическую возможность верится с трудом. О каких дневниках или записках могла идти речь на диком, казалось, проклятом Богом острове среди студёного моря?! После каторжных работ беднягами владело одно желание – упасть на нары и забыться кратким тревожным сном.