Лариса Черкашина – Три века с Пушкиным. Странствия рукописей и реликвий (страница 48)
Верно, только поэт, и такой уникальный самородок, как Николай Клюев, смог выразить всю скорбь русского сердца:
Воистину «смерть-канал»! Нет, не только неведомые Акимушка да Пров, крестьянских кровей, долбили мёрзлую северную землю, да так навек в ней и остались. Перетаскивали железные пути, вгрызались в карельский гранит, валили вековые сосны и «чуждые трудовому классу элементы» – философы, священники, студенты… Среди них – правнук любимца всей России – и прежней дворянской, и крестьянской, и тогдашней пролетарской – двадцатилетний Александр Мезенцов.
Был среди узников лагеря и ровесник Мезенцова – Дмитрий Лихачёв, арестованный также по мифическому делу об «опасных» для власти студенческих кружках. До ноября 1931 года бывший ленинградский студент Лихачёв, осуждённый «за контрреволюционную деятельность», числился политзаключённым Соловецкого лагеря, затем отправлен в Белбалтлаг. Не иначе как судьба благоволила будущему академику, лауреату Государственных и международных премий, председателю Пушкинской комиссии Российской академии наук Дмитрию Сергеевичу Лихачёву: на строительстве Беломорканала его определили счетоводом, а после железнодорожным диспетчером.
Виделись ли когда-либо двое этих людей, пересекались ли их пути? Возможность такой встречи – будущего учёного с мировым именем с правнуком Пушкина – исключить нельзя! Ведь время и место было одно, и оба они были в равном статусе, да и выглядели одинаково – в серых потрёпанных ватниках да заношенных шапках-ушанках. Но каким грустным могло стать то свидание!
Нет, не ведал Дмитрий Сергеевич, что рядом с ним, в одном лагере, мыкал горе его ровесник, правнук русского гения, иначе не преминул бы поведать о том он, уже маститый академик, в поздних своих воспоминаниях…
Александру Мезенцову не судьба была узнать, как бодро рапортовал Генрих Ягода Иосифу Виссарионовичу о завершении стройки и как в июне 1933-го, бороздя воды канала, прошёл по нему пароход с говорящим названием «Чекист», а чуть позже, в июле того же года, сам Сталин (в сопровождении Кирова и Ворошилова) совершил водную прогулку по рукотворной артерии. И якобы тогда Сталин раздражённо заметил, что Беломорканал мелкий и узкий, в сердцах бросив, что тот «бессмысленный и никому не нужный».
Не мог слышать тех слов бывший узник страшного лагеря Александр Мезенцов, положивший свою молодую жизнь на никчемное, по словам «вождя народов», дело. Как не могли слышать и те, кто навеки упокоились по берегам Беломорканала.
Тем не менее после саркастической сталинской фразы в августе 1933-го Ягода за строительство Беломорканала был награждён орденом Ленина. И даже в честь «первого инициатора, организатора и идейного руководителя социалистической индустрии тайги и Севера» на последнем шлюзе канала воздвигли гигантскую пятиконечную звезду, в центре коей «красовался» бронзовый бюст Генриха Ягоды!
Ведь именно под его «чутким» руководством был «явлен миру» ГУЛАГ, началась стройка Беломорско-Балтийского канала.
В следующем, 1934-м сам Генрих Григорьевич занял кресло наркома внутренних дел СССР, а ещё через год ему, первому из чекистов, будет присвоено звание «Генеральный комиссар госбезопасности».
Но совсем скоро – в марте 1937 года – придёт и его час расплаты: органами НКВД Ягода будет арестован: «Ввиду обнаружения антигосударственных и уголовных преступлений… совершённых в бытность его Наркомом внутренних дел, считать необходимым исключение его из партии и ЦК и санкционировать его арест». Ровно через год Генриха Ягоду расстреляют на полигоне Коммунарка, там, где некогда находилась дача бывшего наркома и где с комфортом проводил он летние беззаботные деньки. Причём перед казнью «сотоварищи» уготовили ему суровое испытание: заставили стать свидетелем, как расстреливают других осуждённых.
Освобождение
Обратимся вновь к запискам Наталии Мезенцовой: «Недоедание и тяжёлая работа, сильная простуда привели брата к плевриту, с высокой температурой: его положили в госпиталь, на простыни только что умершего от туберкулёза. Этого оказалось достаточно для всего затем случившегося».
Наталия Сергеевна описывает все свои хлопоты в Москве: обращения в нужные инстанции и к тем, кто, обладая известными именами, мог сказать своё веское слово в защиту брата, – известным писателям, пушкинистам, деятелям культуры. После долгих просьб и увещеваний пришла радостная весть: Мезенцову, «как правнуку великого поэта», изменили приговор! В полученном документе значилось непонятное ныне – «минус двенадцать», то есть Александр Мезенцов имел право «на свободную высылку, за исключением двенадцати городов, где есть университеты или институты».
Радость от долгожданной вести омрачалась долгим молчанием: лагерное начальство, казалось, игнорировало все запросы из Москвы. Позднее причины того бездействия разъяснились. Всё оказалось банальным и оттого ещё более жестоким: документ-послание о смягчении приговора, равно как и письма, шли на… цигарки для конвоиров.
А сестра Наталия тревожилась, и всё чаще брат стал являться ей во сне: «Я видела его мальчиком в матросской блузе, которую носили мальчики в те времена, и каждый раз именно так, без всяких слов. Сколько это длилось, не помню, но вскоре я почувствовала очень ясно и уверенно, что он переживает что-то тяжёлое, – что он болен!»
На семейном совете решили: срочно ехать в лагерь, разыскивать Сашу. Но ни Наталия Сергеевна, ни её старшая сестра Марина покинуть Москву не могли – обе они работали. Решилась ехать в Карелию, дабы вызволить своего питомца, няня Настасья. Прибыв на станцию Май-Губа, узнала, что её Сашу перевели уже в другой лагерь. Наняв подводу, добралась до нового лагеря, где ей объявили, что заключённый Мезенцов лежит в госпитале и никаких бумаг о смягчении его судьбы не получали. Нянюшка тотчас отправилась к лагерному начальству – и уж как это ей удалось, один Бог знает! – но отыскала там нужную бумагу.
На другой день Анастасии Васильевне разрешили свидание с Сашей. «Свидание им дали в поле, перед лагерем, – пишет Наталия Мезенцова. – Она ждала его у стога сена и, наконец, дождалась: навстречу шёл человек, похожий на призрак, бледный, худой, как скелет. Встреча была трудная – и радость, и горечь!»
Няне удалось уговорить начальство разрешить Александру Мезенцову жительство в Минусинске, там, где отбывал ссылку его отец. Не райское, к слову, местечко – сибирский город, где зимой лютуют пятидесятиградусные морозы! Однако лагерные власти боялись отпускать осуждённого даже туда: как-никак, а граница с Китаем близко, вдруг да перебежит! Но, увидев всю немощь двадцатилетнего узника, начальник лагеря милостиво согласился.
Анастасии Соколовой удалось, преодолев немыслимые препоны, вывезти своего любимца в Вологду. Оставив его в снятой комнатушке и снабдив едой, спешно отправилась в Москву за деньгами и тёплой одеждой для поездки в Сибирь. Деньги удалось собрать благодаря друзьям, и самоотверженная нянюшка (поистине не уступающая в силе своей любви пушкинской Арине Родионовне!) вернулась в Вологду, чтобы купить билеты и вместе с Сашей двинуться в далёкий Минусинск.
Наталия Сергеевна со слов нянюшки пишет: «Всю дорогу он (Саша) лежал и с жадностью ел всё, что ему давали». В те времена, поясняет мемуаристка, на железнодорожных станциях можно было купить хлеба, яиц и молока. Наконец и долгожданный сибирский город! Состав подкатил к перрону, где с беспокойством и нетерпением ждал сына генерал-отец.
Наталия Мезенцова наизусть помнила письмо отца, где тот, уже сам старик, делился с ней первыми горькими впечатлениями: «…Увидев пришедшего Сашу, еле его узнал. Это был горбатый длинный старик, с провалившимися щеками и головой, опущенной совсем на грудь, с походкой, указывающей на его полное бессилие. …Я нанял простую длинную телегу, вещей у нас было не так много. Саша сидел на пледе и мало говорил, голосом совсем разбитым, дребезжащим и мало слышным. Когда я его спросил, как он себя чувствует, и сказал, что здесь всё пройдет, он мне грустно ответил: «Нет, отец, дело неважное, ведь у меня туберкулёз». А Настя сказала, что там, где он был, ей сказали: «Берите его скорее, здесь он наверное погибнет». <…> Привезя их ко мне, я уложил скорее его спать, у него был хороший сон, утром он побрился, настроение было хорошее, после всего, что он перенёс, он духовно успокоился, а после сильного недоедания стал порядочно кормиться. Сегодня пять дней, как он здесь. Он очень худ, его вчера взвесили – 3 пуда 22 фунта в платье. <…> Сегодня утром в 6 часов, сидя около него, когда он ещё спал, я видел в нем проблеск его лица – прежнего, и температура была получше».
Сын, к величайшей отцовской радости, стал словно оттаивать, оживать. Но надежда на выздоровление оказалась призрачной: вскоре у Александра появились сильнейшие боли в спине, мучил надрывный кашель. Силы вновь стали угасать, жизнь будто нехотя покидала его.
«Что они с ним сделали?!»
От загубленной молодой жизни Александра Мезенцова не осталось почти ничего… Разве что несколько старых фотографий. Вот он годовалый малыш, забавный карапузик, с сёстрами Мариной и Наташей в Каннах, вот он десятилетний мальчик с сёстрами и отцом – тот в шинели и генеральской папахе, – в зимнем Александровском саду в Москве, вот он уже юноша, со строгим и вдумчивым взглядом, студент Тимирязевки.