Лариса Черкашина – Три века с Пушкиным. Странствия рукописей и реликвий (страница 49)
Не успел Александр Мезенцов свершить открытий, написать книг, вырастить детей, насладиться семейным счастьем, увидеть прекрасный многоликий мир… Но тогда, в октябре 1932-го, он ещё был жив, и сестра Наталия, добравшись до Минусинска, застала брата в доме, что снимал отец.
Минусинск, город в Восточной Сибири, славившийся своим суровым климатом, давно уже был «облюбован» властями как место для «охлаждения» разгорячённых умов. В далёком 1829-м декабрист Сергей Кривцов (с его родным братом Николаем приятельствовал Пушкин!) отправил матери из Красноярска письмо: «На днях отправляюсь в Минусинск. Все, которые там бывали, с восхищением говорят о том крае, называя оный здешней Италией». Благая сыновья ложь – так желал он успокоить матушку, – ведь это она хлопотала о переводе её любимца Сергея из Туруханска в Минусинск.
Много позже получивший свободу Сергей Иванович Кривцов не мог забыть тех лет: «Вычеркнутый из жизни, обречённый на гражданскую смерть, лишённый чести и всякой надежды, я был низвергнут осуждением… и сослан в близкие с полюсом края, – какие ужасные воспоминания!..»
Верно, вслед за ним те же слова мог повторить и Александр Мезенцов…
Сын за отца не в ответе или отец за сына? Но так уж случилось, что обоих их арестовали почти одновременно, да и вместе они, хоть недолго, дышали морозным минусинским воздухом. Для Александра забрезжила надежда на спасение – он уже был не одинок – рядом родной и любящий отец.
«Настроение у него было хорошее, – радовалась Наталия Сергеевна. – Он шутил, много рассказывал о себе, но от лишних движений задыхался, особенно когда поднимался ветер, частый в этом городе, и тогда у него возникал очередной сердечный приступ. Мы все замирали, только в комнате слышалось его тяжёлое дыхание. Проходил приступ – и мы все оживали, наступала обычная жизнь.
Наконец была удовлетворена просьба о полном освобождении Саши – пришла бумага на его имя. Помню, как в комнату вошел отец, держа её в руках, и радостно сообщил ему эту весть. Но он спокойно и тихо сказал: «Поздно, отец!»
Прощание отца с сыном было тяжёлым, оба они понимали, что вряд ли свидятся более на этом свете. Александр в сопровождении сестры Наталии, её мужа Андрея Шепелева и няни отправился в своё последнее путешествие – в Абакан, а оттуда в Москву.
«Саша был очень худ и слаб, ходил только с кем-нибудь под руку, – вспоминала сестра, – красивое лицо его, которое из-за нечастого бритья казалось ещё более мужественным, чем прежде, всё светилось. Этот его обаятельный образ всегда жив в моей памяти…»
В Москве к больному пригласили известных докторов, но врачебный консилиум, увы, был уже бесполезен… Один из медицинских светил, профессор Максим Петрович Кончаловский, осмотрев пациента, горестно покачал головой: «Что они с ним сделали?! Ведь Пушкин-то был один!»
В первой половине ХХ века профессор Максим Кончаловский был не менее знаменит, чем его родной брат Пётр, маститый художник. В то самое время, когда Александр Мезенцов валил лес и долбил киркой гранит в северных лагерях, Пётр Кончаловский вдохновенно писал… портрет его великого прадеда!..
Художник долго бился над образом поэта, пока однажды счастливо не познакомился с Анной Александровной Пушкиной, внучкой поэта. Сам Пётр Петрович так о том рассказывал: «Невероятно помог мне один случай: в Историческом музее обещали показать ватное одеяло пушкинской эпохи, а когда я пришёл посмотреть на него, внезапно познакомился с живой внучкой поэта. Всё, чего я не мог высмотреть в гипсовой маске, над чем трудился, мучился и болел, сразу появилось предо мною. И, самое главное, я увидел у внучки, как раскрывался рот её деда, какой был оскал зубов, потому что внучка оказалась буквально живым портретом деда, была ганнибаловской породы… Я так обрадовался тогда, что совсем потерял голову и принялся как ребёнок целовать эту маленькую милую старушку. После этого работа пошла настоящим ходом, с большим воодушевлением».
Красочное полотно «Пушкин в Михайловском», где ссыльный (!) поэт запечатлён в минуту наивысшего поэтического вдохновения, предстало перед восхищёнными зрителями. Картина не оставила равнодушным ни одного из посетителей художественной выставки, что открылась в декабрьской Москве 1932-го. Увы, тот живописный шедевр правнуку поэта видеть не довелось…
Но вернёмся к брату художника, профессору Максиму Петровичу Кончаловскому. Европейская знаменитость, крупный клиницист, основатель школы клиники внутренних болезней, декан медицинского факультета МГУ, он участвовал в международных медицинских конгрессах в Мадриде и Париже. И внешне являл собой весьма импозантную личность – высокий, статный, с красивыми седыми усами.
Любопытная деталь: Михаил Булгаков наделил образ Филиппа Филипповича, «величины мирового значения», реальными чертами московского профессора Максима Кончаловского, блестящего терапевта-диагноста. Хотя по другой, более признанной версии, прототипом героя булгаковской повести стал родной дядюшка писателя и тоже профессор-медик Николай Покровский. Не исключено, оба они внесли «лепту» в создание необыкновенно привлекательного образа профессора Преображенского.
Благообразная внешность доктора Кончаловского, его врождённая величавость, приятный тембр голоса, спокойствие, доброжелательность и уверенность вселяли надежду на исцеление даже у обречённых больных.
Через девять дней после возвращения в Москву Александр Мезенцов тихо угас. На календаре значилось: 28 октября 1932 года.
…Разрешение похоронить
…Отпевали Александра Мезенцова в старой церквушке Святого Власия, затерявшейся в одном из арбатских переулков. Верная нянюшка и здесь не покинула своего былого питомца: всю ту скорбную ночь провела в церкви, подле него…
«Наконец настало время, мы подъехали к монастырскому кладбищу; нам открыли кладбищенские ворота с улицы, и машина подъехала к самой дорожке. Освещения не было – кругом тьма. И тут зажглись два ярких факела – они были сделаны руками друзей. Факелы пылали таинственно, загадочно разливая вокруг свой свет. Мне на всю жизнь запомнилась эта, непередаваемая словами картина: два пылающих факела, которые освещают в окружающей тьме небольшую яму с насыпанной вокруг землёй, и на краю её бедный, закрытый, готовый опуститься в эту землю гроб – Сашин гроб, фантастически освещённый!
Мир тебе и покой, мой любимый брат!» – этим возгласом завершает Наталия Сергеевна те тягостные воспоминания.
Как, однако, схожи разделённые столетием мрачные картины похорон: Александра Пушкина и его правнука! Так же тайно и так же под таинственным ночным покровом гнали возок с телом убитого поэта из Петербурга в Святые горы!
…Сергей Петрович Мезенцов на похороны сына не успел: он приехал в Москву, обретя выстраданную свободу, несколькими днями позже. Старый генерал тихо жил в Москве, в осиротевшей семье, до зловещего тридцать седьмого, когда вновь был арестован и бесследно сгинул в одном из далёких северных лагерей. Более увидеться с дочерью Наташей, единственной из его детей оставшейся к тому времени в живых, Сергею Петровичу не довелось.
В новом приговоре значилось: десять лет режимных лагерей «без права переписки». Данные о его смерти разнятся: по одним сведениям, генерал был расстрелян в том же памятном тридцать седьмом, по другой версии, смерть-освободительница пришла к нему в декабре 1945-го, в год Великой Победы.
«Так трагически оборвалась ветвь Мезенцовых по мужской линии», – горестно заключает Наталья Сергеевна. А вместе с гибелью её брата не стало и одной фамильной ветви пушкинского древа – грубо обломанной младой ветки…
Имя Александра Мезенцова почти забыто. Да, во время народных торжеств, ликований и славословий по поводу очередного пушкинского юбилея о несчастном правнуке поэта и его загубленной, волею тогдашних «вершителей и устроителей судеб», жизни вспоминать не принято. Будто и не было его, двадцатилетнего студента, красивого юноши, с мечтательно-вдумчивым взглядом. И с незримым мученическим венцом – то ли из терновника, то ли из колючей проволоки.
…В Петербурге, на постаменте конного монумента Петра I, водружённого близ Михайловского замка, император Павел I повелел выбить лаконичную надпись: «Прадеду правнук». Казалось бы, причём здесь давний царский монумент, творение славного Растрелли?!