Лариса Черкашина – Три века с Пушкиным. Странствия рукописей и реликвий (страница 51)
А в 1933-м церковь Николы Чудотворца, что на Песках, древнейшую в Москве – впервые упомянутую в летописи XV века (!), – а вместе с ней и другие чтимые арбатские храмы снесли…
Но ещё до этих горестных событий отец Николай перебрался в калужское село Косынь, в маленькую церквушку, где стал сельским батюшкой. Довелось служить ему и настоятелем церкви Успения Божией Матери в Клину. Позднее, волею суровых обстоятельств, отцу Николаю пришлось сложить с себя священнический сан и уехать в Москву на поиски работы. Нужно было кормить разросшуюся к тому времени семью: как-никак к тому времени он был уже отцом шестерых деток, мал мала меньше.
Конструктор
В Москве (шёл 1928 год) Николай Бруни устроился переводчиком в Научно-испытательный институт Военно-воздушных сил. Затем работал в ЦАГИ и в Институте гражданской авиации, где переводил техническую документацию с четырёх европейских языков. Позже перешёл в Московский авиационный институт (МАИ), и уже в 1933-м Николай Александрович стал числиться профессором МАИ и авиаконструктором. Сказался и практический навык, обретённый им в воздушных боях Первой мировой.
Бывшему священнику, ступившему на научную стезю, суждено было оставить свой след в российской авиации: он разработал кинематическую схему перекоса несущего винта вертолёта. Эта конструкторская идея Николая Бруни актуальна до сих пор: применяется в полёте вертолётчиками многих странах. Верно, ни одна жизнь спасена благодаря тому остроумному и научно выверенному решению!
Вроде бы всё наладилось и устоялось в судьбе Николая Александровича, полной поисков и метаний. Несколько лет тогдашней его жизни можно было бы назвать вполне счастливыми: интересная работа, чудесная дружная семья, друзья.
Всё изменилось в одночасье с приездом в Москву (в качестве консультанта) известного французского лётчика и конструктора Жана Пуантисса. Ректор института пригласил Николая Бруни к себе в кабинет с просьбой и поручением: повсюду сопровождать гостя из Франции, а также быть его переводчиком.
Мог ли тогда и помыслить Николай Александрович, сколько бед и несчастий в будущем (совсем недалёком!) будет сулить ему тот вояж иностранной знаменитости?!
Приезд коллеги-француза почти совпал с грозным событием – вечером 1 декабря мирного 1934-го в коридорах Смольного грянул предательский выстрел: убит первый секретарь Ленинградского обкома партии Сергей Киров. С этого злополучного дня в стране начались массовые чистки и репрессии. Последовало официальное заявление: Киров, народный любимец, стал жертвой заговорщиков – врагов народа!
Услышав о том, Николай Александрович будто бы произнёс: «Теперь свой страх они зальют нашей кровью». Пророчество то не замедлило сбыться: кто-то из сослуживцев, запомнивший те слова, тотчас донёс на профессора Бруни. Повод для ареста Николая Александровича – а случился он 8 декабря 1934 года – отыскался скоро – «контакты» советского профессора с иностранцем: налицо «шпионаж в пользу Франции»!
Приговор вынесли нешуточный: пять лет исправительно-трудовых лагерей! В марте 1935-го бывшего лётчика, священника и авиаконструктора отправили по этапу в Ухтпечлаг, в северный посёлок Чибью.
Ваятель
Лагерное начальство поставило Николая Александровича жёсткие условия: работу обязали выполнить к юбилейной дате, дабы отрапортовать властям о культурных начинаниях в посёлке Чибью.
В безотрадной той жизни Николая Бруни случилась однажды и великая радость. И всё благодаря Пушкину: заключённому ваятелю для ускорения работ разрешили свидание с женой. Скульптор испросил для себя помощника, вернее, помощницу, добился, убедил начальство, что никто лучше не поможет ему, чем жена Анна Александровна.
Ему разрешили, но вовсе не из гуманных побуждений. Пришлось пойти на явное попустительство, и всё ради того, чтобы выполнить в срок приказ товарища Мороза.
Приехавшая из Малоярославца (куда после ареста Николая Александровича сослана была его семья) супруга прожила в лагере около двух недель, помогая мужу в работе, – немыслимое для обоих счастье! Благодаря решимости Анны Бруни разделить неволю вместе с мужем (увы, лишь на короткий срок!) сбереглись стихи и автопортрет художника. На нём он предстал стариком с измождённым сухим лицом, кажущимся ещё более худым из-за длинной бороды, но с ясным взглядом умных и страдальческих глаз.
Стихотворение, написанное Николаем Бруни при встрече с женой, так и называлось «Свидание». В нём – весь Николай Александрович, думающий, любящий, не теряющий светлой надежды.
Стихи эти не просто рифмованные строки, нет, – в их поэтическую ткань вплетены глубочайшие богословские раздумья… Более того, стихи как символ несломленного духа истинно русского (хоть и с французскими корнями) православного человека.
Скульптурное своё творение автор наделил тайным и высоким смыслом: его Пушкин, вроде бы мирно сидящий на скамье с поэтическим томиком в руке, вобрал в себя и волю к жизни, и борьбу, и веру, и мечту о свободе всех, кто оказался за колючей лагерной проволокой.
Так уж совпало, что в то самое время, когда Николай Бруни работал над памятником поэту, другой заключённый – священник и философ Павел Флоренский – в письме из Соловецкого лагеря наставлял подраставшую дочь: «Пушкина хорошо тебе читать в издании Поливанова, прочитывая каждый раз объяснение. Тут мне попался 1-й том этого издания и после обеда ¼ часа я читаю лирические стихотворения Пушкина». И ни единой жалобы в письме, ни одного вздоха, ни одного упрёка! Будто и не было то послание отправлено из земного ада. Поистине бесценное свидетельство русского духа и силы пушкинской поэзии!
…Конструкторская жилка и здесь помогла «скульптору поневоле». В ход пошли подручные средства: каркасом памятнику послужили деревянные доски; голова же и руки поэта были отлиты из гипса; скамья и сама фигура – сложены из кирпича и оштукатурены цементом.
Памятник Пушкину, созданный к знаменательной дате, установили на плацу, как раз против окон двухэтажного деревянного дома, где проживал «хозяин лагеря» и, верно, тайный (!) «пушкинист» Яков Мороз. Неподалёку начиналась аллея соснового парка, и так уж вышло: памятник дал название аллее, а затем и будущей улице Пушкинской.
И вот Александр Сергеевич в распахнутом плаще свободно сидит на скамье, левой рукой придерживая на колене книгу, а правой рукой опираясь на спинку скамьи. Пьедесталом памятнику послужил деревянный постамент, и читались на нём пушкинские строки. С левой стороны:
И – с правой:
Да, про «жестокий век» и про свободу, что восславил в нём поэт, не упоминалось – слишком злободневно звучали бы те строки на пьедестале, – век ХХ в своей жестокости мог поспорить бы с девятнадцатым! И как знать, кто «победил» бы в том виртуальном споре?
Поминальный крест
И хотя монумент был готов, само торжество открытия памятника Пушкину пришлось не на скорбный февральский день 1937-го, а на праздничный июньский – день рождения поэта. В летнем театре по сему случаю был дан большой концерт: играл симфонический оркестр, артисты декламировали пушкинские стихи, пели отрывки из оперы «Евгений Онегин».
Был ли приглашён на то торжество сам скульптор, заключённый Николай Бруни? Нет, конечно же, нет! Поэзия и музыка, по мысли властей, не предназначались для ушей заключённого.
Памятник, сотворённый руками узника, скульптора из лагерного барака. Здесь, в немыслимых для творца условиях – в дощатом сарае за колючей проволокой, под лай сторожевых собак и окрики охранников, – рождался будущий монумент. Единственное детище отца Николая. И рождением памятник поэту словно приближал… смерть своему создателю. Лагерное начальство торопило: памятник должен быть готов к грядущей значимой дате. Скульптор успел. Но это уже ровным счётом никого не волновало: Николай Бруни из творца вновь обратился в обычного лагерника.
Более того, в декабре того же юбилейного пушкинского года «тройка» при УНКВД по Архангельской области предъявила ему новое обвинение, теперь – в «контрреволюционной агитации».
Из материалов дела заключённого Николая Бруни: «Внедрял религиозные традиции среди заключённых: происходящие в СССР события увязывал со Священным Писанием».
Очень скоро художник простится с жизнью: его расстреляют в начале грядущего года. Вероятно, во исполнение спущенного свыше всевластным Народным комиссариатом внутренних дел зловещего «плана».
Художника и священника Николая Бруни расстреляли – и весьма обыденно для палачей – вместе с такими же неповинными, как и он. На берегу речки с ласковым названием Ухтарка, что в шестидесяти километрах от посёлка Чибью. Ныне там – поминальный крест…
Будто и место своей кончины сумел предугадать духовным взором Николай Александрович:
Известна и дата казни – 29 января 1938 года. Какая грустная символика, ведь тот январский день (по старому стилю) стал последним земным днём для Александра Сергеевича! Ровно сто один год пролетел над несчастной Россией.