Лариса Черкашина – Три века с Пушкиным. Странствия рукописей и реликвий (страница 43)
Так уж совпало, что и другое любимое детище Павла Рейнбота – созданный им «Кружок любителей русских изящных изданий» – распалось вместе с Российской империей, в грозном семнадцатом. При всей несопоставимости тех событий есть некая их логическая связь: рушился привычный мир, и никому в бурлящей, обезумевшей России не было дела до «изящных изданий» минувшего века…
В те тревожные дни Павел Рейнбот перебрался из Северной столицы в своё полтавское имение, решив в родном краю переждать смутные времена. Но в 1921-м не выдержал спокойной и сытой жизни, вернулся в голодный Петроград и тотчас приступил к былым обязанностям музейного хранителя.
Знать бы ему, что в недалёком будущем его ждёт арест по «Делу лицеистов»! Арестовали Павла Евгеньевича не в февральский день, как большинство его друзей, а 1 апреля 1925 года. Будто кто-то зло подшутил в день розыгрышей над семидесятилетним Рейнботом, признав его «участником контрреволюционной монархической организации»! Приговор, хоть и не правый, чрезмерной строгостью не отличался: «за недоносительство» Павлу Евгеньевичу грозила пятилетняя ссылка на Урал (позднее заменённая на трёхлетнюю) с конфискацией имущества.
В ссылке в Свердловске работал в областном архиве, занимаясь разборкой всевозможных документов. Как знать, не попадались ли ему в руки дела, связанные с расстрелом царской семьи?! Ведь минуло всего семь лет после казни августейшей семьи в доме Ипатьева, ещё свежа была память о гнусном преступлении. Но даже если бы он и знал страшные подробности казни августейшей семьи, да и всю кровавую интригу, закрученную большевиками, как бы он смог употребить те свои знания?!
Жизнь продолжалась и в ссылке. Павел Евгеньевич остался верен прежним идеалам, впитанным со времён лицейской юности, и памяти своего кумира. В марте 1926 года ссыльный Рейнбот прочитал (и с большим успехом!) в Уральском областном музее доклад: «Последние годы жизни Пушкина по неизданным документам».
Вскоре его ждали новый арест и высылка в Тюмень. Но и там нашлась привычная для него работа в местном архиве. Павел Евгеньевич с присущим ему оптимизмом писал оставшимся на воле друзьям: «Люди живут и в Сибири. <…> Передвинули меня на 200 вёрст на восток, автоматически, в числе многих других, говорят, что мы слишком «зажились»… От Свердловска, столицы Урала, до Тюмени езды (по железной дороге) всего десять часов, меня же «везли», если не с чувством и с толком, то с расстановкой, ровно десять суток. <…> Но сейчас я уже почти отдохнул и, вероятно, завтра или послезавтра зароюсь опять в архив, который здесь помещается не в скромной немецкой кирхе, как в Свердловске, а в целом монастыре петровских времен. Каюсь: я рисковал попасть в Ялуторовск, но при всей моей товарищеской любви к В.К. Кюхельбекеру очень рад, что «оставили» меня здесь».
Дочь Мария стучалась во все инстанции, не переставая хлопотать за ссыльного отца, – и добилась-таки решения Коллегии ОГПУ по досрочному его освобождению. Правда, без права проживания в шести значимых городах страны. Но нелепое ограничение вскоре сняли, и в мае 1927-го Павел Рейнбот вернулся в Ленинград. И (о чудо!) был принят в Пушкинский Дом на должность научного сотрудника. Вновь с головой окунулся в любимое дело. Опубликовал (совместно с писателем-пушкинистом Михаилом Беляевым) новое исследование: «Бюсты Пушкина работы Витали и Гальберга». Подготовил к печати письма вдовы поэта Наталии Николаевны и письма к ней князя Петра Вяземского.
Павлу Евгеньевичу выпало счастье принимать в Пушкинский Дом легендарную коллекцию Александра Фёдоровича Онегина, прибывшую из Парижа после смерти её собирателя. То были, пожалуй, счастливейшие дни в его жизни. Казалось бы, все испытания, что в избытке припасла ему судьба, в прошлом. Но вскоре Рейнбот вновь оказался в кабинете следователя и отвечал на вопросы по уже… «Академическому делу». На сей раз фортуна улыбнулась ему: вместо ожидаемого ареста Рейнбот был отправлен… на пенсию.
Поселился на ленинградской улице Петра Лаврова, именовавшейся в пушкинские времена (впрочем, и в нынешние) Фурштатской. По соседству с былым домом Алымовой, одним из петербургских адресов поэта, – там, где некогда обосновался с женой Александр Сергеевич и где во дворе дома покоилась «Медная бабушка», статуя императрицы Екатерины Великой, данная Натали в приданое и доставленная в Петербург из Полотняного Завода, калужского имения Гончаровых.
Павел Рейнбот мирно почил в Ленинграде в 1934-м, пережив трёх российских императоров и бесчисленных советских вождей.
Владимир Константинович Лозина-Лозинский (1885–1937). Протоиерей Русской православной церкви. Священномученик.
В 1910 году он, недавний выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета, приступил к службе в Правительствующем Сенате. Вскоре разразилась Первая мировая, и Владимир Константинович, желая послужить Отечеству, просился на фронт, но по слабости здоровья не был взят в действующую армию.
Однако в стороне от дел не остался: стал помощником начальника Петроградской санитарной автомобильной колонны, руководил перевозкой раненых со столичных вокзалов и распределением их по госпиталям.
Приход к власти большевиков круто изменил его судьбу: дипломированный юрист получил весьма скромную должность статиста на Московско-Рыбинской железной дороге. Поселился в церковном доме вблизи храма Святой Екатерины. Духовно сблизился с настоятелем храма протоиереем Александром Васильевым. После того как в начале «красного террора» настоятеля вместе с церковными служителями расстреляли, Владимир Лозина-Лозинский принял для себя твёрдое решение стать священником.
В 1920-м, перебравшись в Петроград, был рукоположен в сан иерея, стал настоятелем университетской Петропавловской церкви. Завершил учёбу в Петроградском богословском институте и вскоре подвергся аресту. Но верные друзья сумели раздобыть нужную справку о якобы «остром душевном расстройстве» арестанта, и молодого пастыря выпустили на свободу. Увы, ненадолго.
В феврале 1925-го отец Владимир был арестован по «Делу лицеистов»: в вину ему ставилось участие «в монархическом заговоре». А как доказательство «злого умысла» – поминовение в церковных службах казнённой царской семьи. Во время панихид, что служил отец Владимир в памятный день лицея, поминались все почившие выпускники-лицеисты прошедших лет, и особо – Александр Сергеевич Пушкин. И, конечно же, с молитвенным трепетом произносились священником имена августейших мучеников: государя императора, государыни, великих княжон и отрока-цесаревича.
Высшая мера наказания – таков был приговор Владимиру Лоза-Лозинскому. Но «сердобольные» судьи (быть может, вновь помогла старая медицинская справка?!) решили заменить расстрел десятилетней ссылкой на Соловки.
Яркий облик отца Владимира, его природный аристократизм запечатлелся в памяти былых соузников: «Изящный, с небольшой красивой остриженной бородкой… Он был так воздушно-светел, так легко-добр, что казался воплощением безгрешной чистоты, которую ничто не может запятнать».
В ноябре 1928-го власти, вдруг смилостивившись, смягчили наказание и отправили Владимира Константиновича в глухую деревеньку, затерянную в таёжных сибирских просторах.
После освобождения, вернувшись из ссылки, отец Владимир служил настоятелем кафедрального Михайло-Архангельского собора в Новгороде. Запомнился прихожанам как «бодрый и необыкновенно сильный духом» пастырь. «Живёт, – говорили они, – как подвижник, святой Божий человек, забывая о себе и своей плоти исключительно для ближнего своего и для любви к страждущим». Дивились, видя столь несгибаемую силу духа в слабом и измождённом болезнями теле.
В начале декабре 1937-го грянул новый арест: отца Владимира обвинили в участии некоей антисоветской группы с весьма странным, витиеватым, даже фантастическим названием.
Владимир Константинович виновным себя не признал, но отказ арестанта не мог изменить фатальный приговор пресловутой «тройки»: на исходе того же страшного в недавней истории года священника расстреляли.
Кадры старой кинохроники запечатлели проводы старого, 1937-го. А начинался фильм с памятных дат уходящего года, и первое, о чём поведал диктор, о печальном юбилее: «Ровно сто лет, как смертоносной пулей был ранен Пушкин». А далее он энергично рапортует: о покорении большевиками Северного полюса, об открытии на Всемирной выставке в Париже советского павильона, о легендарном перелёте Чкалова из Москвы через полярные льды в Северную Америку, о параде на Красной площади в честь двадцатилетия Октябрьской революции (на трибуне Мавзолее мелькает зловещая фигура Николая Ежова) и о другом славном юбилее – «боевом пути» ОГПУ-НКВД.
Звучит жизнеутверждающая песня о радостной жизни в советской стране, о том, что «завтра будет веселей»! «Вот какой, товарищи, славный год мы прожили!» – бодро заключает хорошо поставленный голос за кадром.
Многим и очень многим неповинным советским людям тот год, памятный не только нерадостным пушкинским юбилеем и великими достижениями, но и разгулом репрессий, прожить не довелось… Известно, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Евангельское откровение есть истина.