Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 54)
Мы ждём решения судьбы – последний манифест Государя превосходен. По-видимому, Европа предоставит нам свободу действий. Из недр революций 1830 г. возник великий принцип – принцип невмешательства, который заменит принцип легитимизма, нарушенный от одного конца Европы до другого. Не такова была система Каннинга.
Итак, г-н Мортемар в Петербурге, и в нашем обществе одним приятным и историческим лицом стало больше. Как мне не терпится очутиться среди Вас – я по горло сыт Москвой и её татарским убожеством!
Вы говорите об успехе Бориса Годунова: право, я не могу этому поверить. Когда я писал его, я меньше всего думал об успехе. Это было в 1825 году – и потребовалась смерть Александра, неожиданная милость нынешнего императора, его великодушие, его широкий и свободный взгляд на вещи, – чтобы моя трагедия могла увидеть свет. Впрочем, всё хорошее в ней до такой степени мало пригодно для того, чтобы поразить почтенную публику (то есть ту чернь, которая нас судит), и так легко осмысленно критиковать меня, что я думал доставить удовольствие лишь дуракам, которые могли бы поострить на мой счёт. Но на этом свете всё зависит от случая и
«Суматоха и хлопоты этого месяца, который отнюдь не мог бы быть назван у нас медовым, до сих пор мешали мне вам написать. Мои письма к вам должны бы быть полны извинений и выражения благодарности, но вы настолько выше того и другого, что я себе этого не позволю. Итак, брат мой будет обязан вам всей своей будущей карьерой; он уехал, исполненный признательности. Я с минуты на минуту жду решения Бенкендорфа, чтобы сообщить о нём брату.
Надеюсь, сударыня, через месяц, самое большее через два, быть у ваших ног. Я живу этой надеждой. Москва – город ничтожества. На её заставе написано: оставьте всякое разумение, о вы, входящие сюда. Политические новости доходят до нас с опозданием или в искаженном виде. Вот уже около двух недель, как мы ничего не знаем о Польше, – и никто не проявляет тревоги и нетерпения! Если бы ещё мы были очень беспечны, легкомысленны, сумасбродны, – ничуть не бывало. Обнищавшие и унылые, мы тупо подсчитываем сокращение наших доходов.
Вы говорите о г-не де Ламене, я знаю, что это Боссюэт журналистики. Но его газета до нас не доходит. Пусть пророчествует волю; не знаю, является ли для него Ниневией Париж, но мы-то уж несомненно тыквы.
Скарятин только что сообщил мне, что видел вас перед отъездом, и вы были так добры, что вновь вспомнили обо мне, хотели даже послать мне книги – я вынужден непременно благодарить вас, хотя бы должен был вас этим рассердить.
Благоволите принять уверение в моем почтительном уважении и засвидетельствовать его графиням, вашим дочерям.
26 марта.
Мой адрес: <дом Хитровой на Арбате>»
«Посылаю вам, сударыня, “Странника”, которого вы у меня просили. В этой немного вычурной болтовне чувствуется настоящий талант. Самое замечательное то, что автору уже 35 лет, а это его первое произведение. Роман Загоскина ещё не вышел. Он был вынужден переделать несколько глав, где речь шла о поляках 1812 г. С поляками 1831 г. куда больше хлопот, и их роман ещё не окончен. Здесь распространяют слух о сражении, якобы имевшем место 20 апреля. Они должно быть ложны, по крайней мере, что касается числа.
Переезд мой задерживается на несколько дней из-за дел, которые меня мало касаются. Надеюсь справиться с ними к концу месяца.
Брат мой ветрогон и лентяй. Вы слишком добры, слишком любезны, принимая в нём участие. Я уже написал ему отеческое письмо, в котором, не знаю собственно за что, намылил ему голову. В настоящее время он должен быть в Грузии. Не знаю, следует ли переслать ему ваше письмо; я предпочёл бы оставить его у себя.
Не прощаюсь с вами, сударыня, и не приписываю учтивых фраз»
«Я сейчас уезжаю в Царское Село и искренне сожалею, что не могу провести у вас вечер. Будь что будет с самолюбием Селливана. Вы так находчивы – придумайте что-нибудь такое, что могло бы его успокоить. Всего лучшего, сударыня, и главное – до свиданья.
Я в отчаянии, сударыня, что не могу воспользоваться вашим любезным приглашением, мой муж увозит меня в Царское Село. Примите уверения в моем сожалении и совершенном уважении»
«Я только что прочла ваши прекрасные стихи и заявляю вам, что если вы не пришлете мне экземпляра (говорят, их невозможно достать), я никогда вам этого не прощу»
Стихи эти написаны были в такую минуту, когда позволительно было пасть духом – слава Богу, это время миновало. Мы опять заняли положение, которое не должны были терять. Это, правда, не то положение, которому мы были обязаны руке князя, вашего батюшки, но всё же оно достаточно хорошо. <…>
Хотя я и не докучал вам своими письмами в эти бедственные дни, я всё же не упускал случая получать о вас известия, я знал, что вы здоровы и развлекаетесь, это, конечно, вполне достойно “Декамерона”. Вы читали во время чумы вместо того, чтобы слушать рассказы, это тоже очень философично.
Полагаю, что мой брат участвовал в штурме Варшавы; я не имею от него известий. Однако, насколько пора было взять Варшаву! <…>
Надеюсь явиться к вам в конце этого месяца. Царское Село может свести с ума; в Петербурге гораздо легче уединиться.
Госпоже Хитровой»
«Я только что узнала, что цензурой пропущена статья, направленная против вашего стихотворения, дорогой друг. Особа, написавшая её, разъярена на меня и ни за что не хотела показать её, ни взять её обратно. Меня не перестают терзать за вашу элегию – я настоящая мученица, дорогой Пушкин; но я вас люблю за это ещё больше и верю в ваше восхищение нашим героем и в вашу симпатию ко мне!
Бедный <Чедаев>[13]. Он, должно быть, очень несчастен оттого, что накопил в себе столько ненависти к своей стране и к своим соотечественникам.
Элиза Хитрово, урождённая княжна Кутузова-Смоленская» (
«Предполагаем жить»
Ровно в четырнадцать часов сорок пять минут пополудни 29 января 1837 года Наталия Пушкина стала вдовой, надолго облачившись в чёрный траурный наряд… Её великую скорбь не пощадила светская молва, – вот упрёки, брошенные молодой вдове вскоре после смерти мужа.
Екатерина Карамзина:
Софья Карамзина:
Того, кто единственный мог ее защитить, уже не было на белом свете…
А в двадцатом веке ненависть к жене поэта словно набирала новые обороты.
Пётр Щеголев:
Викентий Вересаев:
Ни одна еще женщина в истории русской литературы не была столь нещадно оклеветана, как Наталия Пушкина. И преуспели в том две непревзойденные поэтессы Серебряного века Анна Ахматова и Марина Цветаева.
Вслушаемся в их голоса. Первой облачилась в «судейскую мантию» Марина Цветаева:
Итак, Цветаева отказывает в любви Натали к поэту. Слава Богу, сохранилось письмо юной Натали деду Афанасию Николаевичу, главе семейства, где она защищает честь своего жениха: «Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые Вам о нем внушают, и умоляю Вас по любви Вашей ко мне не верить оным…» Уверяет дедушку, что благословение маменьки дано согласно с её «чувствами и желаниями»!
Другое письмо. Пишет одна светская дама: «Утверждают, что Гончарова-мать сильно противилась браку своей дочери, но что молодая девушка ее склонила… Она кажется очень увлеченной своим женихом, а он с виду так же холоден, как прежде…»
А ведь это уже не просто частные письма, но исторические свидетельства!