Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 53)
«Я нахожу совершенно необходимым, чтобы вы подтвердили письмом полученье этой записки – не то впредь для вас нет извинений. Вы совершенно не считаетесь со мной. Сообщите мне о вашей женитьбе и о ваших планах на будущее. Все разъезжаются, а хорошая погода не наступает. Долли и Катрин просят вас рассчитывать на них, чтобы руководить вашей Натали. Г-н Сомов дает уроки посланнику и его жене – что касается меня, я перевожу “Mariage in high life” (“Брак в высшем свете”. –
9-е вечером»
«Я боюсь за вас: меня страшит прозаическая сторона брака! Кроме того, я всегда считала, что гению придаёт силы лишь полная независимость и развитию его способствует ряд несчастий, что полное счастье, прочное и продолжительное, прибавляет жиру и превращает скорее в человека средней руки, чем в великого Поэта!.. И может быть именно это – после личной боли поразило меня больше всего в первый момент…
…Я говорила вам, что Бог дал мне сердце, чуждое всякого эгоизма. Я размышляла, боролась с собой, страдала, и вот, – я уже дошла до того, желаю, чтобы вы скорее женились, – поселились с вашей прекрасной и очаровательной женой в деревянном, очень чистеньком домике, по вечерам ходили бы к тётушкам играть с ними в карты, возвращались домой счастливым, спокойным и исполненным благодарности к провидению за дарованное вам сокровище, – чтобы вы забыли прошлое, а будущее ваше принадлежало всецело вашей жене и детям!
Судя по тому, что мне известно об образе мыслей Государя относительно вас, я уверена, что если бы вы пожелали получить какую-либо должность при нем, она была бы вам предоставлена. Быть может, этим не следует пренебрегать – это поставит вас в более независимое положение и в смысле состояния, и по отношению к правительству.
Государь настолько хорошо к вам расположен, что вам тут не нужна ничья помощь, – но ваши друзья, конечно, станут разрываться для вас на 46 тысяч частей – родные вашей жены также могут оказаться вам тут полезны. Думаю, что вы уже получили мое совсем коротенькое письмо. Ничто, в сущности, между нами не изменилось – я буду чаще видеть вас… (если Бог приведёт еще раз свидеться). Отныне – мое сердце, мои сокровенные мысли – станут для вас непроницаемой тайной, а письма мои будут такими, какими им следует быть – океан ляжет между вами и мною – но раньше или позже – вы всегда найдете во мне для себя – для вашей жены и ваших детей – друга, подобного скале, о которую всё будет разбиваться. – Рассчитывайте на меня на жизнь и на смерть, располагайте мною во всем без стеснения. Обладая характером, готовым для других пойти на всё, я драгоценный человек для своих друзей – я ни с чем не считаюсь, езжу разговаривать с высокопоставленными лицами – не падаю духом, еду опять – время, обстоятельства – ничто меня не пугает. Усталость сердца не отражается на моем теле – я ничего не боюсь – и многое понимаю, и моя готовность услужить другим является в такой же мере даром небес, как и следствием положения в свете моего отца и чувствительного воспитания, в котором всё было основано на необходимости быть полезной другим!
Утопив в слезах мою любовь к вам, я всё же останусь тем же страстно любящим, кротким и безобидным существом, которое готово пойти за вас в огонь и в воду – ибо так я люблю даже тех, кого люблю мало!»
«Не знаю ещё, приеду ли я в Петербург – покровительницы, которых вы так любезно обещаете, слишком блестящи для моей бедной Натали. Я всегда у их ног так же, как и у ваших»
«Прежде всего позвольте, сударыня, поблагодарить вас за “Эрнани”. Это одно из произведений современности, которое прочел я с наибольшим удовольствием. Гюго и Сент-Бёв бесспорно единственные французские поэты нашего времени. Особенно Сент-Бёв, и потому, если возможно достать в Петербурге его “Утешения”, сделайте доброе дело, и, ради Бога, пришлите их мне.
Что касается моего брака, то ваши размышления о нем были бы вполне справедливы, если бы вы обо мне судили менее поэтически. На самом деле я просто добрый малый, который не хочет ничего иного, как заплыть жиром и быть счастливым. Первое легче второго.
(Простите: я замечаю, что начал свое письмо на разорванном листе – я не имею духа начать его вновь.)
С вашей стороны очень любезно, что вы принимаете участие в моем положении по отношению к Хозяину. Но какое же место по вашему я могу занять при нем? Я, по крайней мере, не вижу ни одного, которое могло бы мне подойти. У меня отвращение к делам и к “бумагам” (des boumagui), как говорит граф Ланжерон. Быть камер-юнкером в моем возрасте уже поздно. Да и что бы я стал делать при дворе? Ни мои средства, ни мои занятия не позволяют мне этого.
Родным моей будущей жены очень мало дела как до неё, так и до меня. Я от всего сердца плачу им тем же. Такие отношения очень приятны, и я их никогда не изменю»
«Как я должен благодарить вас, сударыня, за любезность, с которой вы уведомляете меня хоть немного о том, что происходит в Европе! Здесь никто не получает французских газет, а что касается политических суждений обо всем происшедшем, то Английский клуб решил, что князь Дмитрий Голицын был не прав, издав ордонанс о запрещении игры в экарте. И среди этих-то орангутангов я осужден жить в самое интересное время нашего века! В довершение всех бед и неприятностей только что скончался мой бедный дядюшка Василий Львович. Надо признаться, никогда ещё ни один дядя не умирал так некстати. Итак, женитьба моя откладывается еще на полтора месяца, и Бог знает, когда я смогу вернуться в Петербург.
“Парижанка” не стоит “Марсельезы”. Это водевильные куплеты. Мне до смерти хочется прочесть речь Шатобриана в защиту прав герцога Бордосского. Он еще раз блеснул. Во всяком случае, теперь он снова попал в оппозицию. В чем сущность оппозиции газеты “Время”? Стремится ли она к республике? Те, кто ещё недавно хотели её, ускорили коронацию Луи-Филиппа; он обязан пожаловать их камергерами и назначить им пенсии. Брак г-жи де Жанлис с Лафайетом был бы вполне уместен; а венчать их должен был бы епископ Талейран. Так была бы завершена революция.
Покорнейше прошу вас, сударыня, повергнуть меня к стопам графинь, ваших дочерей. Благоволите принять уверение в моей преданности и высоком уважении»
«Вы совершенно правы, сударыня, упрекая меня за то, что я задержался в Москве. Не поглупеть в ней невозможно. Вызнаете эпиграмму на общество скучного человека:
Это эпиграф к моему существованию. Ваши письма – единственный луч, проникающий ко мне из Европы.
Помните ли вы то хорошее время, когда газеты были скучны? Мы жаловались на это. Право же, если мы и теперь недовольны, то на нас трудно угодить.
Вопрос о Польше решается легко. Её может спасти лишь чудо, а чудес не бывает. Её спасение в отчаянии, una salus nullam salutem (единственное спасение – в том, чтобы перестать надеяться на спасение –
Я недоволен нашими официальными статьями. В них господствует иронический тон, неприличествующий могуществу. Всё хорошее в них, то есть чистосердечие, исходит от Государя; всё плохое, то есть самохвальство и вызывающий тон – от его секретаря. Совершенно излишне возбуждать русских против Польши. Наше мнение вполне определилось 18 лет тому назад.
Французы почти перестали меня интересовать. Революция должна бы уже быть окончена, а ежедневно бросаются новые её семена. Их король с зонтиком под мышкой чересчур уж мещанин. Они хотят республики и добьются её – но что скажет Европа и где найдут они Наполеона?
Смерть Дельвига нагоняет на меня тоску. Помимо прекрасного таланта, то была отлично устроенная голова и душа незаурядного закала. Он был лучшим из нас. Наши ряды начинают редеть.
Грустно кланяюсь вам, сударыня»
«Как вы счастливы, сударыня, что обладаете душой, способной всё понять и всем интересоваться. Волнение, проявляемое вами по поводу смерти поэта, в то время, как вся Европа содрогается, есть лучшее доказательство этой всеобъемлемости чувства. Будь вдова моего друга в бедственном положении, поверьте, сударыня, я обратился бы за помощью только к вам. Но Дельвиг оставил двух братьев, для которых он был единственной опорой: нельзя ли определить их в Пажеский корпус?..