Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 52)
За год до кончины Елизаветы Хитрово русский живописец Пётр Соколов запечатлел её образ: она сидит в кресле, одетая в закрытое платье, приличествующее летам, с воздушным голубым бантом на груди, в левой руке держит дорогие реликвии отца – часы, по которым он сверял время в Бородинском сражении, и ленту ордена Св. Георгия.
Ту акварель Елизавета Михайловна послала дочери Долли в Рим и получила её ответ: «Твой портрет Соколова очень хорош, он доставил мне большую радость: я как будто наяву вижу тебя в своём большом кресле, но мне только хотелось, чтобы ты была менее грустной».
Сорок лет назад итальянским князем Клари-и-Альдрингеном портрет замечательной его русской прародительницы был подарен Москве, где и обрёл достойное место в пушкинском музее на Пречистенке.
…На могиле Елизаветы Михайловны в Александро-Невской лавре радением дочерей установлено надгробие, изваянное искусным итальянским скульптором. Графиня Долли Фикельмон, знавшая о необычайной привязанности маменьки к Пушкину, просила сестру Екатерину прислать ей в Вену портрет поэта, который особо дорог ей как знак памяти покойной матери.
Елизавета Хитрово. Пылкая, восторженная обожательница поэта, она же: «Южная ласточка», «Египтянка», «Эрминия», «моя Элиза». Кто, как не она, с такой искренностью и восторгом мог воскликнуть: «…Как я люблю, когда вас любят!»?
«Прощайте, прекрасная и добрая» – Пушкин при жизни словно попрощался с ней на века. Но их имена вновь прозвучат вместе в новой истории России.
Находка века
Случится то в 1925 году, когда во дворце князей Юсуповых на Мойке, в тайнике, недоступном для чужих глаз, обнаружили неожиданное сокровище: письма Пушкина! Но для того, чтобы их найти и прочесть, должны были свершиться две революции и две войны: Первая мировая и Гражданская.
Грозной прелюдией тех роковых событий стало убийство «святого старца» Григория Распутина, что приключилось в декабре 1916-го в подвалах юсуповского дома, – и одним из участников громкого убийства стал сам хозяин дворца, красавец-аристократ князь Феликс Юсупов.
Высланный волею Государя Николая II (и августейшего родственника!) из столицы, он весной 1917-го ненадолго вернулся в Петроград. Только для того, чтобы с помощью верных слуг понадежнее спрятать фамильные сокровища: полотна великих мастеров: Ван Дейка, Коро, Фрагонара, Герена; драгоценный фарфор и серебро; скрипки Амати и Страдивари. Путь наследника бессметных сокровищ лежал в Крым, а оттуда во Францию. В Россию ни князю Юсупову, ни его супруге Ирине Романовой, племяннице последнего русского царя, вернуться из эмиграции была не судьба…
Осиротевший дворец пролетарские власти передали дипломатическим представительствам Швеции и Германии, но вскоре национализировали. Затем, в 1925 году, юсуповский дворец перешел в ведение работников просвещения. В октябре того же года в богатейшей библиотеке князей Юсуповых – а книжное собрание насчитывало восемь тысяч томов! – были найдены неизвестные пушкинские письма и автограф поэтического послания «К вельможе». Раритеты хранил в себе тайник, искусно встроенный в книжный шкаф. Поистине находка века! Двадцать шесть писем, адресованных поэтом Елизавете Хитрово, и одно, вместе со стихами, – её дочери Екатерине Тизенгаузен.
«Само собой разумеется, графиня, что вы будете настоящим Циклопом, – уверял её Пушкин накануне костюмированного бала в Аничковом дворце (назначенном на четвёртое января 1830 года), в коем Екатерине предназначалась роль мифического Циклопа. – Примите этот плоский комплимент как доказательство моей полной покорности вашим приказаниям. Будь у меня сто голов и сто сердец, они все были бы к вашим услугам…»
Именно она, графиня Екатерина Тизенгаузен, фрейлина Высочайшего Двора, и стала ключевой фигурой в этой почти фантастической истории. По семейной легенде Екатерина состояла в любовной связи с королем Фридрихом Вильгельмом IV и родила от прусского монарха сына Феликса. Да и светская молва косвенно подтверждала сей факт. Елизавета Михайловна взяла внука на воспитание и в шестилетнем возрасте – в 1826 году – привезла его в Россию. В Петербурге юного Феликса Эльстона (фамилию мальчику дали в честь героя одного английского романа) ожидали блестящая военная карьера и удачная женитьба на графине Елене Сумароковой. В сентябре 1856-го царским указом повелевалось присоединить к его фамилии титул и фамилию тестя, не имевшего сыновей. Так Феликс Эльстон стал именоваться графом Сумароковым-Эльстон. За боевые отличия – участие в покорении Кавказа – граф произведен в генерал-лейтенанты. И жалован Государем пятью тысячами десятин земли в вечное пользование.
Его сын Феликс Феликсович, женившись на красавице княжне Зинаиде Юсуповой, соединил не только ветви двух старинных генеалогических древ, но и баснословные родовые богатства. Благодаря супружеству он был возведен в княжеское достоинство с условием, что княжеский титул наследует старший сын. Правда, наследником высокого титула и всех бессчетных богатств суждено было стать его младшему сыну, – старший Николай погиб в дуэльном поединке, – князю графу Сумарокову-Эльстону.
Умер именитый изгнанник, свидетель и участник поистине эпохальных событий, в сентябре 1967-го вдали от родины… Восьмидесятилетним старцем он упокоился на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.
Именно князю Феликсу Юсупову судьба определила стать последним владельцем бесценных пушкинских писем, что так счастливо уцелели в его фамильном дворце на Мойке.
Живые голоса
«Не знаю, сударыня, как выразить вам всю свою благодарность за участие, которое вам угодно было проявить к моему здоровью; мне почти совестно чувствовать себя так хорошо. Одно крайне досадное обстоятельство лишает меня сегодня счастья быть у вас. Соблаговолите принять мои сожаления и извинения, равно как и выражение моего глубокого уважения.
18 июля. Пушкин»
Письмо запечатано сердоликовым перстнем-талисманом.
«18 марта.
Не успела я успокоиться насчет вашего пребывания в Москве, как мне приходится волноваться по поводу вашего здоровья – меня уверяют, что вы заболели в Торжке. Ваше бледное лицо – одно из последних впечатлений, оставшихся у меня в памяти. Я всё время вижу вас, стоящим в дверях. Предполагая увидеть вас на следующий день, я глядела на вас с радостью – но вы, бледный, взволнованный, вероятно, болью, которая, как вы знали, отзовётся во мне в тот же вечер, – должно было отозваться и во мне еще в тот же вечер – уже тогда вы заставили меня трепетать за ваше здоровье. Не знаю, к кому обратиться, чтобы узнать правду – я пишу вам вот уже четвертый раз. Завтра будет две недели с тех пор, как вы уехали – непостижимо, почему вы не написали ни слова. Вам слишком хорошо известна моя беспокойная судорожная нежность. При вашем благородном характере вам не следовало бы оставлять меня без известий о себе. Запретите мне говорить вам о себе, но не лишайте меня счастья быть вашим поверенным. Я буду говорить вам о большом свете, об иностранной литературе – о возможной перемене министерства во Франции, – увы, я у самого источника всех сведений, мне не хватает только счастья.
Однако скажу вам, что вчера вечером я испытала истинную радость. Великий князь Михаил провёл у нас вечер – увидав ваш портрет или ваши портреты, он сказал мне: “Знаете, я никогда не видел Пушкина вблизи. Я был очень предубежден против него, но по всему, что о нём слышу, мне очень хочется с ним познакомиться, а ещё более того – побеседовать с ним обстоятельно”. В конце концов он попросил у меня “Полтаву”, – как я люблю, когда вас любят!
Несмотря на мою кротость, безобидность и смирение по отношению к вам (что возбуждает вашу антипатию), – подтверждайте, хотя бы изредка получение моих писем. Я буду ликовать при виде одного лишь вашего почерка. Хочу ещё узнать от вас самого, мой милый Пушкин, – неужели я осуждена на то, чтобы увидеть вас только через несколько месяцев.
Как много жестокого, даже раздирающего в одной этой мысли! А всё-таки у меня есть внутреннее убеждение, что если бы вы знали, до какой степени мне необходимо вас увидеть, вы пожалели бы меня и вернулись бы на несколько дней! Спокойной ночи – я ужасно устала.
20-го. Я только что вернулась от Филарета – он рассказал мне о происшествии, недавно случившемся в Москве, о котором ему только что доложили. Он прибавил – <расскажите это Пушкину>. Поэтому я изложила его своим скверном русском языком в том виде, как история была мне рассказана, и посылаю вам, не смея его ослушаться. Слава Богу, говорят, что вы благополучно прибыли в Москву. – Лечитесь, будьте благоразумны – ну, можно ли швыряться такой прекрасной жизнью?
21-го. – Вчера вечером на репетиции карусели много говорили о вашей седьмой песни – она имела всеобщий успех. Государыня не ездит больше верхом.
Так напишите же мне правду, как бы горестна она ни была. – Увижу ли я вас на Пасху?»