Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 51)
Елизавета Тизенгаузен, оставшись вдовой в двадцать два года, страдала безмерно: горю её, казалось, не было предела. Мыслила даже самовольно расстаться с жизнью, и отцу, будущему спасителю России, приходилось спасать любимую дочь. «Лизанька, мой друг сердечный, у тебя детки маленькие, я лучший твой друг и матушка; побереги себя для них», – заклинал он свою бедную Лизу.
От того недолгого брака остались две дочери: Екатерина и Дарья – Долли – её светское и домашнее имя. Через шесть лет вдовства Елизавета Михайловна вышла замуж за генерал-майора Николая Фёдоровича Хитрово и в 1815 году уехала с ним в Италию, где тот был назначен русским поверенным в делах во Флоренции. После смерти второго супруга Елизавета Хитрово ещё несколько лет жила в Италии с двумя дочерьми – их называли «любезным Трио», – а затем возвратилась в Россию, в Петербург. Отсюда и «Южная ласточка» – ласточки ведь всегда возвращаются домой.
Дочь Елизаветы Михайловны Долли, шестнадцатилетняя красавица, в Италии вышла замуж за австрийского посланника при Королевстве обеих Сицилий в Неаполе графа Луи-Шарля Фикельмона. В 1829 году зять Елизаветы Хитрово граф Фикельмон получил пост австрийского посланника в Петербурге. В великолепном посольском особняке на Дворцовой набережной, где проходили дипломатические рауты и великосветские салоны, Елизавета Михайловна имела счастье видеть поэта, говорить с ним, втайне любить его. Быть может, безо всякой на то надежды. Кто знает?..
«Рассчитывайте на меня на жизнь и на смерть, располагайте мною во всем без стеснения». Элиза – так она подписывала письма Пушкину.
И то были не просто слова. «Друзей своих любить не мудрено, – размышлял князь Вяземский, – но в ней (Елизавете Хитрово) дружба возвышалась до степени доблести. Где и когда нужно было, она за них ратовала, отстаивала их, не жалея себя, не опасаясь за себя неблагоприятных последствий, личных пожертвований от ярой битвы не за себя, а за другого».
Елизавета Хитрово и в молодости не слыла красавицей. «Она скорее некрасива, чем красива, но очень романтически настроена, не мажется, в моде, хорошо играет трагедию и горюет о своём первом муже, покойном графе Тизенгаузене… а также о своем славном старике отце Кутузове», – вспоминал один из гостей из числа тех, кого так радушно принимали в доме Елизаветы Михайловны во Флоренции.
А эти ироничные, хоть и благодушные строки принадлежат фрейлине Александре Россет: «Первый танцевальный вечер был у Элизы Хитровой. Она приехала из-за границы с дочерью графиней Тизенгаузен, за которую будто сватался Прусский Король. Элиза гнусавила, была в белом платье очень декольте; её пухленькие плечи вылезали из платья; на указательном пальце она носила Георгиевскую ленту и часы фельдмаршала Кутузова… Пушкин был на этом вечере и стоял в уголке за другими кавалерами… Элиза вошла в гостиную, грациозно легла на кушетку и позвала Пушкина». Действие то, как указывала Александра Осиповна, происходило в конце 1828 года.
«Она (Елизавета Хитрово) никогда не была красавицей, – повествует граф Владимир Соллогуб, – но имела сонмище поклонников, хотя молва никогда и никого не могла назвать избранником, что в те времена была большая редкость. Елизавета Михайловна не отличалась особенным умом, но обладала в высшей степени светскостью, приветливостью самой изысканной и той особенной всепрощающей добротой, которая только и встречается в настоящих больших барынях».
В салоне Хитрово, «самом оживлённом и самом эклектическом», продолжает мемуарист, «кроме представителей большого света, ежедневно можно было встретить Жуковского, Пушкина, Гоголя, Нелединского-Мелецкого и двух-трёх других тогдашних модных литераторов». А в спальне хозяйки салона, где она поздними утрами, ещё нежась в постели, принимала избранных гостей, имелась именная мебель: любимое «кресло Пушкина», «диван Жуковского», «стул Гоголя»…
Ей прощались все странности за неизменную благожелательность и безмерную доброту. Она умела любить страстно, жертвенно.
«Некоторая беспечность нрава Пушкина, – уверял Николай Михайлович Смирнов, супруг Александры Россет, в будущем калужский и петербургский губернатор, – позволяла часто им овладевать; так, например, Хитрово, женщина умная, но странная… возымела страсть к гению Пушкина и преследовала его несколько лет своею страстью. Она надоела ему несказанно, но он никогда не мог решиться огорчить её, оттолкнув от себя, хотя, смеясь, бросал в огонь её ежедневные записки; но, чтобы не обидеть её самолюбие, он не переставал часто навещать её в приемные часы её перед обедом».
…И после свадьбы, в своём счастливом упоении жизнью, Пушкин помнит о душевных муках преданной ему Элизы. Ему хочется чем-то приободрить, утешить стареющую и страдающую от любви к нему женщину. Пусть приятель Пётр Плетнев передаст ей слова привета (сам он не может и не должен этого делать), пусть скажет, что дом Хитрово на Арбате он нанял в её память. Скорее всего, это не более чем простое совпадение, но Пушкину хочется, чтобы она думала именно так.
«Пишите же, дитя, – призывает поэта пылающая «языческой любовью» Елизавета Михайловна. – Любите меня – потому что ради вас я испортила себе много крови».
Безусловно, имя Елизаветы Хитрово занесено рукой Пушкина в его известный «донжуанский список», соединивший навеки имена всех женщин, любимых поэтом или любивших его. Но, пожалуй, более, чем любви Пушкина, Елизавета Михайловна удостоилась его дружбы.
И в последних числах января 1837-го, когда толпы людей осаждали дом на набережной Мойки, Елизавета Хитрово была в числе немногих допущенных к смертельно раненному Пушкину. В те скорбные дни, когда у подъезда, по свидетельству очевидца, «теснился весь город, дамы, дипломаты, авторы, знакомые и незнакомые», и пройти к поэту не было никакой возможности, госпоже Хитрово удалось попасть в его кабинет. «К нему никого не пускали, но Елизавета Михайловна Хитрово преодолела все препятствия: она приехала заплаканная, растрёпанная и, рыдая, бросилась в отчаянии на колени перед умирающим поэтом», – вторит другой мемуарист, Александр Яковлевич Булгаков.
Елизавета Михайловна имела горькое счастье видеться с Пушкиным всего за два часа до его кончины… А позже, в церкви Спаса Нерукотворного Образа, что на Конюшенной площади, где отпевали Пушкина, она одна заходилась в безудержных рыданиях, оплакивая «друга и славу России».
Но и самой Елизавете Хитрово ненамного дано было пережить любимого ею поэта – она скончалась в мае 1839-го.
«И в Летний сад гулять водил»
Но вернемся в год 1834-й, когда все ещё живы.
Пушкин проводит лето в Петербурге. Собирает исторические материалы о Петре I и подумывает об отставке. Проводит вечера у Екатерины Андреевны Карамзиной и играет в карты у Смирновых.
Он живет на Пантелеймоновской улице, в доме Оливье. Как обычно, много пишет и частенько прогуливается по тенистым аллеям Летнего сада с… Елизаветой Хитрово. Петербуржцы подсмеиваются над этой странной парой: ведь и Пушкин, и Хитрово – особы, слишком известные здешней публике. И Надежда Осиповна, крайне недовольная светскими пересудами, сетует в письме к дочери: «Александр очень занят по утрам, потом идет в Летний сад, где гуляет со своею Эрминией. Такое постоянство молодой особы выдержит все испытания, и твой брат очень смешон».
У слухов – быстрые крылья. Долетели они и до Полотняного Завода в Калужскую губернию. И естественно, вызвали обиду и ревность Наталии Николаевны. Она молода (ей немногим за двадцать), красива и принуждена сидеть в деревенской глуши с двумя малыми детьми (а у них – то золотуха, то зубки режутся), в то время как её знаменитый муж на виду у всего Петербурга прогуливается с небезызвестной дамой – «и в Летний сад гулять водил…».
А ей поездки в Калугу – единственное развлечение! – и то возбраняются. «Прошу тебя, мой друг, в Калугу не ездить. Сиди дома, так будет лучше», – пишет ей Пушкин. Наташа прямодушна и бесхитростна, всю свою обиду и высказала в том ныне потерянном ее письме к мужу.
«Нашла за что браниться!.. за Летний сад… Да ведь Летний сад мой огород. Я вставши от сна иду туда в халате и туфлях. После обеда сплю в нем, читаю и пишу. Я в нём дома», – отшучивается он.
Елизавета Хитрово так и не удостоилась посвящений поэта – с её именем не связан ни один из пушкинских шедевров. Лишь графиня-поэтесса Евдокия Ростопчина откликнулась элегией на кончину Хитрово, упомянув её «осеннюю, но свежую красу»:
Князь Пётр Вяземский, узнав о смерти Елизаветы Михайловны, записал в дневнике точные и проникновенные слова: «Вырвано главное звено, которым держалась золотая цепь, связывающая сочувственный и дружеский кружок».
«Умерла одна из самых модных и вместе самых странных наших дам: Елизавета Михайловна Хитрово, – довольно холодно отметил барон Модест Корф. – При остром, но вместе очень циническом уме она, будучи уже в летах, жила всё с молодежью и до самой смерти представляла роль какой-то девочки, наивной инженю… <…> Она была в большой милости у Государя и в особенной дружбе с вел. князем Михаилом Павловичем, который посещал её часто и крайне любил её… беседу. Она простудилась после последнего бала кн. Юсупова, где на возвратном пути взбесились лошади, и она принуждена была в холодную ночь в бальном костюме идти пешком. Смерть её увеличивает наши многочисленные трауры, потому что половина большого света была с нею в родстве».