Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 50)
Что за таинственная «Египтянка», которую поэт просит Натали «любить и жаловать»? Пушкинист Борис Львович Модзалевский давал такое толкование: «Личность этой “Египтянки” неизвестна: быть может, это то же лицо, которое Пушкин в письме к Плетневу от 26 марта 1831 г., называл: “южная ласточка, смуглорумяная красота наша (в этом последнем письме, быть может, можно видеть Александру Осиповну Россетти?)”»
Но вспомним библейскую притчу – жена Пентефрея, так домогавшаяся прекрасного Иосифа, была… египтянкой. Следовательно, упоминавшиеся поэтом и «Пентефреиха», и «Египтянка» – одно и то же лицо! И можно с уверенностью утверждать, что в пушкинском письме к невесте речь идет о Елизавете Михайловне Хитрово.
Александр и Эрминия
Бесспорно, Натали Гончаровой, знавшей и саму ветхозаветную притчу, и историю отношений будущего мужа с госпожой Хитрово (надо думать, что Пушкин весьма забавно рассказывал невесте о сердечных притязаниях бедной Элизы), было понятно, кто эта «Египтянка», которую жених шутя называет своей.
Характерно, что в письме к невесте, написанном по-французски, лишь одна фраза: «Прошу любить и жаловать» – на русском. Пушкин словно пытается предупредить Натали о слухах, что могут дойти и до неё, – о некоей его любовной связи с Елизаветой Хитрово.
Такой полушутливый тон, когда речь будет идти о госпоже Хитрово, сохранится и в письмах к жене: «Да кланяйся и всем моим прелестям: Хитровой первой. Как она перенесла мое отсутствие? надеюсь с твердостию, достойной дочери князя Кутузова».
Ну а в том 1830 году, когда Пушкин из Петербурга отправляет письмо мадемуазель Натали Гончаровой, почти одновременно летит и другое послание – мать поэта Надежда Осиповна сообщает дочери Ольге в Михайловское: «Александр был у Эрминии, а вчера был даже в её ложе…»
Елизавету Михайловну за глаза называют Эрминией, в честь героини модной тогда поэмы Тассо «Освобожденный Иерусалим», страстно и безнадежно влюбленной в юного героя. Так что поводов позлословить у петербургской публики было тем летом предостаточно.
Но какой же портрет Натали, вернее, её профиль Пушкин нарисовал по настоянию своей обожательницы? О нем ничего не известно. Зато история другого портрета невесты поэта теснейшим образом связана с именем Елизаветы Михайловны.
Но для этого вновь обратимся к письмам.
«Сегодня минул 31 год жениху. Я поздравлял сегодня… (Елизавету Хитрово. –
Два письма: собственное и Елизаветы Хитрово, присланное ему ранее, князь отсылает жене, в свою подмосковную усадьбу Остафьево. И вскоре вновь адресует послание супруге.
«Скажи Пушкину, что он плут. Тебе говорит о своей досаде, жалуется на Эрминию, а сам к ней пишет. Я на днях видел у нее письмо от него, не прочел, но прочел на лице её, что она довольна. Неужели в самом деле пишет она ему про Лубовь…»
Верно, все также дружески подтрунивали над чувствами чистосердечной Елизаветы Михайловны оба приятеля – Пушкин и Вяземский – уже в Остафьеве, куда в начале июня приехал погостить к одному поэту другой. Не могли друзья не вспоминать о страстной Эрминии, подсмеиваясь над ее необычайной влюбчивостью. Тогда же, верно, князь показал приятелю и то письмо Хитрово, что прежде он отослал жене и где были такие строки: «Благодарствую за то, что Вы сообщили мне о дне рождения Пушкина. Я ничуть не удивлена тем, что день его рождения приходится в Духов день. Более того, я нахожу, что иначе и быть не может». И Пушкин на этом же листке, на послании своей обожательницы запечатлел… лик Натали! Что тому причиной? Быть может, просто не оказалось под рукой листа чистой бумаги? Набросал ли профиль Натали поэт случайно, задумавшись, нарисовал ли портрет невесты по просьбе приятеля Петра Андреевича или княгини Веры Фёдоровны? Уже не узнать…
Не пройдет и двух месяцев, как в Петербурге Елизавета Хитрово будет настойчиво просить поэта нарисовать для нее профиль невесты. Ей так не терпится увидеть облик той, которую она не вправе считать даже соперницей, скорее – счастливицей: ведь именно Натали выпал жребий стать женой боготворимого ею Пушкина.
И Пушкин по памяти рисует в альбоме своей «Египтянки» точно такой же профиль Натали, что и оставленный им недавно в Остафьеве.
Всего лишь версия, но остается неопровержимым фактом – два портрета Натали Гончаровой – известный и утраченный, набросанные рукой поэта, связаны с именем Елизаветы Хитрово.
Она оставляет за собой лишь одно право – любить Пушкина и заботиться о нём с материнской нежностью. «…Вы заставили меня трепетать за ваше здоровье, – пеняет Елизавета Михайловна поэту. – … Вам слишком хорошо известна моя беспокойная судорожная нежность».
«Лечитесь, будьте благоразумны, – вновь просит она Пушкина, – ну, можно ли швыряться такой прекрасной жизнью?» А в письме князю Петру Вяземскому, адресованному в сентябре 1830-го, страшного холерного года, есть и такие строки: «Как отпускаете вы Пушкина – среди всех этих болезней? А невеста его – сумасшедшая, что отпускает его ехать одного. Раз уж надо, чтобы он женился, я бы хотела, чтобы это уже свершилось и чтобы жена, мать и сестра – все это думало лишь о том, чтобы за ним ухаживать».
По счастью, Натали не дано было знать ни об этом письме Елизаветы Хитрово, ни о более позднем, адресованном князю Вяземскому: «Я была очень счастлива свидеться с нашим общим другом… Жена очень хороша и кажется безобидной».
Дочь Светлейшего князя Смоленского
В Петербурге салон Елизаветы Михайловны почитался одним из лучших в столице. «В летописях Петербургского общежития имя её осталось так же незаменимо, как было оно привлекательно в течение многих лет, – свидетельствовал князь Вяземский. – Утра её (впрочем, продолжавшиеся от часа до четырёх пополудни) и вечера дочери её, графини Фикельмон, неизгладимо врезаны в памяти тех, которые имели счастье в них участвовать. Вся животрепещущая жизнь Европейская и Русская, политическая, литературная и общественная, имела верные отголоски в этих двух родственных салонах».
Но в свете о Елизавете Хитрово ходило множество самых невероятных сплетен и анекдотов. И все – о необыкновенной её влюбчивости либо о слишком откровенном, более чем смелом декольте. Отсюда и прозвище: «Лиза Голенькая». Ещё осенью 1823-го, когда жившая за границей и уже вторично овдовевшая Елизавета Хитрово наведалась в Москву, Пётр Вяземский не преминул сообщить о том Александру Тургеневу: «Третьего дня мать (Елизавета Хитрово) говорила о себе… и так спустила шаль – не с плеч, а со спины, что видно было, как стало бы её ещё на три или на четыре вдовства».
Эта особенность мадам Хитрово весьма занимала её современников, о чём те не без иронии отмечали в письмах и дневниках:
«У Елизаветы Михайловны были знаменитые своей красотой плечи; она по моде того времени часто их показывала – и даже сильно их показывала»;
«Она (Елизавета Хитрово) не переставала оголять свои плечи и любоваться их белизною и полнотою»;
«Это истина совсем голая, как плечи нашей приятельницы».
А Василий Перовский, внебрачный сын графа Алексея Разумовского, как-то обронил относительно Елизаветы Михайловны, что «пора бы давно набросить покрывало на прошедшее».
В ход была пущена злая эпиграмма, будто бы сочинённая острословом Сергеем Соболевским:
Верно, какие-то отзвуки светских злословий долетали и до ушей Елизаветы Михайловна. Принимала ли она их близко к сердцу или по доброте своей прощала обидчикам? Слишком много пришлось ей самой претерпеть в жизни, чтобы снисходительно и великодушно относиться к людским слабостям…
Ей не довелось, по счастью, знать, что и обожаемый ею Пушкин также подсмеивался над ней. Вот в пору своей «детородной» Болдинской осени, беспокоясь о судьбе Елизаветы Хитрово, – в России буйствует холера, – поэт вопрошает Петра Вяземского: «Кстати: о Лизе голенькой не имею никакого известия». А незадолго до свадьбы сообщает Петру Андреевичу: «Лиза голенькая пишет мне отчаянное политическое письмо». В другом послании делится с приятелем планами об издании журнала «с помощью Божией и Лизы голенькой».
Елизавета Михайловна Хитрово – дочь генерал-фельдмаршала Кутузова, светлейшего князя Смоленского. Третья и самая любимая его дочь. Вдова героя Аустерлица флигель-адъютанта, штабс-капитана графа Фердинанда (на русский манер – Фёдора) Тизенгаузена, павшего молодым на поле брани. Михаил Илларионович восхищался своим зятем-героем и горевал о его ранней смерти. Ещё прежде он писал своей «дорогой Лизе»: «Ежели быть у меня сыну, то не хотел бы иметь другого как Фердинанд».
(К слову, героизм графа вдохновил Льва Толстого: подвиг Фердинанда Тизенгаузена, когда тот со знаменем в руках повел в атаку дрогнувший батальон и был смертельно ранен, повторяет герой романа «Война и мир» князь Андрей Болконский.)