Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 49)
А первого марта пришелся на последний день Масленицы. Катанье в санях (в них участвовал и нареченный молвой жених Натали князь Платон Мещерский), блины у Пашковых. Москва, как говорили, тряхнула стариной. Праздникам и веселью, казалось, не будет конца. Как и поздравлениям поэту с женитьбой.
«Я повторяю свои пожелания, вернее сказать надежду, чтобы ваша жизнь стала столь же радостной и спокойной, насколько до сих пор она была бурной и мрачной, чтобы нежный и прекрасный друг, которого вы себе избрали, оказался вашим ангелом-хранителем, чтобы ваше сердце, всегда такое доброе, очистилось под влиянием вашей молодой супруги…»
«Поздравляю тебя, милый друг, с окончанием кочевой жизни… Полно в пустыне жизни бродить без цели. Все, что на земле суждено человеку прекрасного, оно уже для тебя утвердилось. Передай искреннее поздравление мое и Наталье Николаевне: целую ручку ее».
А в ответ на несохранившееся письмо своей обожательницы Елизаветы Хитрово, вероятно также с поздравлениями, Пушкин холодно замечает: «Суматоха и хлопоты этого месяца, который отнюдь не мог бы быть назван у нас медовым, до сих пор мешали мне вам написать».
«В память моей Элизы»
Елизавета Михайловна Хитрово, в первом браке Тизенгаузен, урождённая Голенищева-Кутузова (1783–1839)
Я сохранил свою целомудренность, оставя в руках её не плащ, а рубашку…
Неведомая смуглянка
Итак, из своего арбатского дома в марте 1831 года, в один и тот же день, Пушкин отправляет письма в Санкт-Петербург сразу двум адресатам: Елизавете Михайловне Хитрово и другу-издателю Петру Александровичу Плетневу.
Елизавете Михайловне он сетует на семейственные хлопоты и затруднения, на отсутствие политических новостей из Польши, благодарит за участие в судьбе брата. И сообщает: «Надеюсь, сударыня, через месяц, самое большее через два, быть у ваших ног. Я живу этой надеждой…»
Плетневу же пишет, что собирается провести лето с женой в Царском Селе, и просит присмотреть там для себя недорогую квартиру. А ещё обращается к приятелю с просьбой переслать ему нужные книги «в дом Хитровой на Арбат», а в скобках замечает: «Дом сей нанял я в память моей Элизы; скажи это Южной ласточке, смугло-румяной красоте нашей».
Кто же она, эта таинственная смуглянка? Открываю академическое издание писем поэта за 1831–1833 годы и в примечаниях читаю: «Южная ласточка, смугло-румяная красота наша – Александра Осиповна Россети (впервые высказал это предположение Я.К. Грот), впоследствии Смирнова, одна из замечательнейших женщин петербургского света 20—30-х годов XIX века».
Значит, Элиза – это «черноокая Россети». В её жилах текла грузинская кровь. Князь Вяземский действительно как-то называл фрейлину Россет (Россети) ласточкой, и была она необычайной красавицей. Допустим, что и Пушкин назвал так в своем письме Александру Россет, но отчего тогда он просит передать, что дом на Арбате нанят в её память? Нелогично. Ещё одна «утаённая любовь» Александра Сергеевича?
Пушкин называет неведомую красавицу «моей Элизой». Раскрываю знаменитый «донжуанский» список Пушкина – запись, сделанную поэтом в альбом Елизаветы Ушаковой. В нем значится две Элизы, точнее: Элиза и Елизавета. Первая следует в списке за Амалией (Ризнич). Как давным-давно установлено, это Елизавета Ксаверьевна Воронцова, – ей, красавице-графине, Пушкин посвятил немало вдохновенных строк.
Но кто же упомянутая в списке Елизавета? Ищу разъяснения в академических трудах: «Т.Г. Цявловская и Б.В. Томашевский считают наиболее подходящей кандидатурой для упомянутой Елизаветы – Елизавету Михайловну Хитрово (1783–1839). Но в таком случае список теряет свою смысловую доминанту – Е.М. Хитрово была влюблена в Пушкина, но не пользовалась его взаимностью».
«Утопив в слезах мою любовь»
Остаётся обратиться к пушкинским письмам. Ведь на них, по образному замечанию философа, «запеклась кровь событий». Письма к Елизавете Хитрово. Они подчеркнуто сдержанны, полны светского такта и учтивости.
Его обожательница исправно присылает ему новые журналы, книги, статьи: «Как я должен благодарить вас, сударыня, за любезность, с которой вы уведомляете меня хоть немного о том, что происходит в Европе! Здесь никто не получает французских газет…»;
«Ваши письма – единственный луч, проникающий ко мне из Европы».
Пушкину словно приоткрывается окно в недоступный ему мир, мир за границами Российской империи.
Ну а письма самой Елизаветы Михайловны к поэту? Они совсем иные – страстные, исполненные любви и жертвенности!
«Любите меня, потому что я чувствую, что сердце моё истерзалось по вас»;
«Я размышляла, боролась с собой, страдала, и вот, – я уже дошла до того, желаю, чтобы вы скорее женились… чтобы вы забыли прошлое, а будущее ваше принадлежало всецело вашей жене и детям! Отныне – моё сердце, мои сокровенные мысли – станут для вас непроницаемой тайной, а письма мои будут такими, какими им следует быть – океан ляжет между вами и мною… Рассчитывайте на меня на жизнь и на смерть, располагайте мною во всем без стеснения. <…> Утопив в слезах мою любовь к вам, я всё же останусь тем же страстно любящим, кротким и безобидным существом, которое готово пойти за вас в огонь и в воду – ибо так я люблю даже тех, кого люблю мало!» – пишет Елизавета Михайловна Пушкину накануне его женитьбы.
А ещё раньше, когда слухи о сватовстве поэта к красавице Натали Гончаровой только достигли Петербурга, она требует у него написать «правду, как бы она ни была для меня горестна». Ровно через три дня после помолвки Пушкина в Москву уже летит следующее ее письмо: «Вы совершенно не считаетесь со мной. Сообщите мне о вашей женитьбе и о ваших планах на будущее… Долли и Катрин просят вас рассчитывать на них, чтобы руководить вашей Натали».
Пушкин отвечает: «…Покровительницы, которых вы так любезно обещаете, слишком блестящи для моей бедной Натали. Я всегда у их ног так же, как и у ваших».
Разумеется, сорокасемилетняя Елизавета Хитрово прекрасно сознавала, что шансов когда-либо стать супругой поэта у нее нет. И всё же, всё же… Она добра, умна, великодушна: «Запретите мне говорить вам о себе, но не лишайте меня счастья быть вашим поверенным. Я буду говорить вам о большом свете, об иностранной литературе – о возможной перемены министерства во Франции, – увы, я у самого источника всех сведений, мне не хватает только счастья».
Она готова остаться просто другом, лишь бы иметь возможность писать своему кумиру, слышать его. Неужели и главный её довод не возымеет действия?!
«Я боюсь за вас: меня страшит прозаическая сторона брака! Кроме того, я всегда считала, что гению придаёт силы лишь полная независимость и развитию его способствует ряд несчастий, что полное счастье, прочное и продолжительное, прибавляет жиру и превращает скорее в человека средней руки, чем в великого Поэта!..»
Александр Сергеевич не преминул опровергнуть страхи своей обожательницы: «Что касается моего брака, то ваши размышления о нем были бы вполне справедливы, если бы вы обо мне судили менее поэтически. На самом деле я просто добрый малый, который не хочет ничего иного, как заплыть жиром и быть счастливым. Первое легче второго».
Загадочная «Египтянка»
Пушкин – великий насмешник. Слава Богу, что пылкой Елизавете Михайловне не суждено было прочесть этих строк.
«Если ты можешь влюбить в себя Элизу, то сделай мне эту большую милость. Я сохранил свою целомудренность, оставя в руках её не плащ, а рубашку, и она преследует меня и здесь письмами и посылками. Избавь меня от Пентефреихи!»
Это писано другу весной 1830 года, когда Пушкин собирается просить руки прекрасной Натали. Свою страстную поклонницу он уподобляет супруге библейского Пентефрея (или Пантифрея), возмечтавшей о любви к юному Иосифу.
Пушкину, видимо, нравилось это ветхозаветное предание. По крайней мере, он не раз вспоминал древнюю притчу о целомудренном юноше, с которым шутливо сравнивал себя, в том числе и в письмах к жене.
…Прекрасный Иосиф из-за злых козней родных братьев, желавших его погибели, волей рока оказывается в Египте. Там юноша, проданный в рабство, попадает в дом Пентефрея, начальника телохранителей могущественного фараона, и вскоре становится любимым слугой своего господина. Неожиданно в немолодой уже супруге Пентефрея вспыхивает безудержная страсть к молодому красавцу – но Иосиф равнодушен к ее полным соблазна речам. Тогда госпожа, оставшись как-то наедине с Иосифом, приступает к более решительным действиям. Но Иосиф тверд и пытается бежать из ее опочивальни. В отчаянии супруга Пентефрея хватает юношу за полы плаща, но тщетно… Женская месть не знает границ – коварная обольстительница обвиняет слугу в покушении на ее целомудренность, а в качестве доказательства предъявляет мужу оставшийся в ее руках плащ Иосифа. И разгневанный супруг заключает безвинного красавца в темницу…
Любопытны строки из письма поэта к невесте, отправленного из Петербурга в конце июля 1830 года: «На этих днях я ездил к своей Египтянке. Она очень заинтересовалась вами. Заставила меня нарисовать ваш профиль, выразила желание с вами познакомиться, – я беру на себя смелость поручить её вашему вниманию. Прошу любить и жаловать».