Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 40)
Тот же Вигель восхищался умением госпожи Собаньской пренебрегать условностями света, ведь она, и об этом не забывали, была лишь любовницей графа Витта: «Мне случалось видеть в гостиных, как, не обращая внимания на строгие взгляды и глухо шумящий ропот негодования, с поднятой головой бодро шла она мимо всех не к последнему месту, на которое садилась, ну право, как бы королева на трон. Много в этом случае помогали ей необыкновенная смелость (ныне её назвал бы я наглостью) и высокое светское образование».
Ну чем не Марина Мнишек?!
«Амазонка» невидимого фронта
Да, Каролина умна и тщеславна, ветрена и весела и в течение почти двадцати лет умела внушать невенчанному «супругу», графу Витту чувство любви и обожания к собственной особе.
Но всему приходит конец: граф оставляет любовницу. Скорей всего, из-за неудовольствия российского самодержца. Началось всё в августе 1831-го, когда после подавления польских повстанцев граф Иван Осипович Витт назначается военным губернатором Варшавы. Вместе с ним в польской столице появляется и несравненная Каролина, где у неё своя «миссия»: скрытых мятежников в покорённой Варшаве предостаточно.
Исполнительного Витта прочили на должность председателя Временного правительства Польши, но проницательный Николай I посчитал иначе: «Назначить Витта председателем никак не могу, ибо, женившись на Собаньской, он поставил себя в самое невыгодное положение, и я долго оставить его в Варшаве никак не могу. Она самая большая и ловкая интриганка и полька, которая под личиной любезности и ловкости всякого уловит в свои сети, и Витта будет за нос водить…»
Наместник Царства Польского и светлейший князь Варшавский Иван Фёдорович Паскевич, напротив, убеждён в благонадежности Каролины, о чём и уведомляет монарха: «Преданность её законному правительству не подлежит сомнению; она дала в сем отношении много залогов
Но у Николая I своё твёрдое мнение на сей счёт, а с царём не поспоришь. «Долго ли граф Витт даст себя дурачить этой бабой, – в сердцах вопрошает он верного Паскевича, – которая ищет одних своих польских выгод под личной преданностью, и столь же верна г. Витту как любовница, как России, быв ей подданная? Весьма хорошо бы было открыть глаза графу Витту на ее счет, а ей велеть возвратиться в свое поместье на Подолию».
Итак, наместник, генерал-фельдмаршал Паскевич вопреки собственной позиции отдаёт приказ: госпоже Собаньской срочно покинуть Варшаву!
Каролина всеми силами пытается оправдаться перед могущественным шефом. «Смею сказать, – в волнении пишет она генерал-адъютанту Бенкендорфу, – что никогда женщине не приходилось проявить больше преданности, больше рвения, больше деятельности в служении своему монарху, чем проявленные мною часто с риском погубить себя…»
Но, перечисляя свои заслуги в области политического сыска, она прибегает к уловке явно дурного толка, есть в том письме признание о своём якобы «глубоком презрении» к Польше, – «к стране, к которой я имею несчастье принадлежать».
«И вот я поражена в самое сердце! – восклицает красноречивая Каролина. – Я не чувствую унижения, я не жалуюсь на то, что должна уехать, страдающая душой и телом. Я падаю лишь под бременем мысли, что гнев Его Величества хоть на минуту остановился на той, второй религией которой на этой земле были преданность и любовь к монарху!»
И наконец, Каролина применяет чисто женский приём – мыслит разжалобить педанта Бенкендорфа, взывая к его чувствам: «Вы знаете, что я порвала все связи и что я дорожу в мире лишь Виттом. Мои привязанности, мое благополучие, мое существование, – всё в нем, всё зависит от него. Если пребывание в Варшаве мне воспрещено, да побудит вас милосердие сообщить мне об этом положительно, чтобы я могла позаботиться обеспечить себе приют. Расстроенное здоровье и положение, грозящее стать неисправимым, делают это убежище необходимым. Я вас прошу об этом ответе, генерал, во имя чести, во имя религии!»
Строки как отчаянный вопль вселенского масштаба: «Вам известно, генерал, что у меня в мире нет ни имени, ни существования, жизнь моя смята, она окончена…»
Да, госпожа Собаньская, похоже, искренне горюет об утраченном ею имени, но что за мистическая перекличка с обращенными к ней пушкинскими стихами!
Письмо, написанное изящным дамским почерком и на безупречном французском, не затерялось среди прочих бумаг секретного архива. И судя по пометке: «4 декабря 1832 г.», пунктуальный Александр Христофорович ответил пани Собаньской.
Заклинания её, увы, напрасны, – всесильный шеф корпуса жандармов и начальник III Отделения Его Императорского Величества не может изменить ход событий: в отношениях невенчанной «четы» пробежала зловещая тень.
А что же Пушкин?! Да ему неведомы все шпионские страсти, что кипели вокруг обожаемой некогда красавицы. И помыслить не мог, чем занималась его пани и какие страшные обвинения «нависли» над её кудрявой головкой! В первых числах декабря, с женой и маленькой дочкой, он переезжает на новую петербургскую квартиру, в доме на Морской, где на чистых листах уже «прорастают» главы будущего русского детектива «Дубровский», или, как говаривали в старину, разбойничьего романа.
Под венцом
Ещё в 1834-м, когда граф и Каролина почти расстались, «чету» пытался примирить французский маршал Огюст Фредерик де Мармон, герцог Рагузский, навестивший Витта в Ореанде, крымском имении графа. Сохранились благие советы именитого француза госпоже Собаньской: «Ради себя самой оставьте ему надежду на то, что не все кончено. Существуют взаимные интересы, которые должны обновить связи, казалось, предназначенные распасться. Воспоминания имеют столько прелести, когда они говорят о живой и преданной привязанности, и как отказаться от того нежного и трогательного, что они содержат в себе. И разве тот, кто интересует вас, не обладает столькими сердечными качествами?»
Бывший адъютант Наполеона был восхищён поместьем Витта и чудесными крымскими видами, но более всего маршала пленила «очаровательная мадам Собаньская».
Да, взаимных обид у Каролины и её покровителя накопилось предостаточно…
Минет два года, и любовная связь с графом Виттом, следившим не только за декабристами на юге, но и за опальным поэтом на севере, в Михайловском, прервётся. Случится то в 1836 году, а ещё через четыре года титулованный любовник (и соратник!) упокоится близ стен крымского Свято-Георгиевского монастыря, к коему ранее совершил своё знаменитое паломничество Александр Пушкин.
Каролина, ей слегка за сорок, вовсе не желает оставаться одной: она выходит замуж за адъютанта графа, сербского дворянина, капитана лейб-гвардии драгунского полка Степана Христофоровича Чирковича. Ей грезится тихое семейное счастье: «Я убеждена, что Бог в бесконечном милосердии к каждому из своих чад хотел для меня этого союза: он был необходим для моей натуры, которая не может обойтись без руководителя и неизбежной поддержки в свободном, независимом положении…»
Как изысканно, быть может изощрённо, объясняет она мистически настроенной и весьма религиозной княгине Анне Голицыной необходимость нового брака. Замужество необходимо не только, «чтобы обеспечить мою старость хлебом насущным», пишет Каролина подруге, но и «чтобы заставить меня потерять привычку к счастию и ласке, всё более и более расслаблявшую мою природную изнеженность».
Каролина всё ещё прекрасна. Судя по восторженной похвале брата княгини Голицыной, литератора и путешественника Николая Всеволожского: «Редко встречал я женщин, столь прелестных во всех отношениях». Знакомство состоялось в крымском поместье сестры Анны, где любила бывать любимая ею красавица полька.
Ещё одно удивительное откровение, уже госпожи Чиркович: «…Мой муж, впрочем, сопровождал меня в мои безумные и светские годы, и он требует во всех моих привычках перемены, которая обеспечит мне его уважение».
Замужество с добропорядочным Чирковичем, человеком строгих нравственных правил, недолгое, – в 1846-м, овдовев, Каролина гостит то у сестры Эвелины Ганской в её малороссийской усадьбе, то совершает заграничные вояжи в Германию и Францию, пытаясь развеять тоску одиночества. И, наконец, оседает в Париже, где вновь выходит замуж.
…Представить только: в юности, живя в Вене, панна Каролина брала уроки музыки у самого Сальери! Много позже, вспоминая те дни, в беседах с Пушкиным она, бесспорно, упоминала о привычках маэстро, его пристрастиях. Верно, имя великого завистника часто звучало в рассказах его польской ученицы. Особенно после смерти Антонио Сальери в 1825 году. Возможно, как отзвук тех давних бесед и явилась пушкинская заметка: «В первое представление “Дон Жуана”, в то время когда весь театр, полный изумлённых знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист – все обратились с негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы, в бешенстве, снедаемый завистию.