Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 33)
«Пушкин по известной склонности к суеверию, – замечал его биограф Павел Анненков, – соединял даже талант свой с участью перстня, испещрённого какими-то каббалистическими знаками и бережно хранимого им».
Знаки эти отнюдь не являлись каббалистическими, – востоковеды ещё в конце девятнадцатого века смогли расшифровать древнюю караимскую и неведомую для Пушкина надпись: «Симха, сын почётного рабби Иосифа, да будет благословенна его память».
Поэт любил носить сердоликовый перстень на указательном либо на большом пальце – и тому остались зримые свидетельства: перстень можно разглядеть на прижизненном портрете Александра Сергеевича кисти Василия Тропинина. На большом пальце правой руки изображен перстень с изумрудом, а на указательном художник запечатлел золотое кольцо витой формы, по описанию схожее с заветным перстнем. Правда, самого сердолика не видно, так как кольцо-печатка развернуто и камень обращен к тыльной стороне ладони. На другом портрете Пушкина (работы Карла Мазера), уже после смерти поэта заказанном его задушевным другом Павлом Нащокиным, сердоликовый перстень чётко прорисован на большом пальце левой руки. Павел Воинович особо заботился о достоверности портрета, обо всех характерных деталях и даже позировал художнику в клетчатом пушкинском архалуке.
Но и сам Александр Сергеевич на черновом листе запечатлел собственную руку с перстнем-талисманом на указательном пальце, рядом набросал портрет неизвестной дамы, стоящей вполоборота, – уж не графини ли Воронцовой?!
Этот лист входил в собрание парижской Пушкинианы страстного коллекционера, избравшего для себя псевдоним Онегин. Ещё при жизни собирателя пушкинских реликвий указом императора Александра III псевдоним был официально преобразован в фамилию. По одной из версий, Александр Фёдорович Онегин, родившийся в 1845 году в Царском Селе, приходился побочным сыном одному из великих князей.
…Оттиски же перстня-печатки уцелели на письмах поэта к Дельвигу, Катенину, Великопольскому.
Судьба пушкинского перстня достойна отдельного рассказа. На смертном одре Пушкин подарил его Василию Жуковскому, не отходившему от постели умирающего в скорбные январские дни в доме на Мойке.
«Перстень мой есть так называемый талисман; подпись арабская, что значит не знаю, – в июле 1837-го сообщал Жуковский. – Это Пушкина перстень, им воспетый и снятый мною с мёртвой его руки».
Василий Жуковский встретился как-то с графиней Воронцовой на одном из концертов. Князь Вяземский, бывший на том концерте, вспоминал: «Сегодня Герберт, племянник графа Воронцова исполнял на концерте романс “Талисман” на стихи Пушкина. Он не знал, что поёт о своей волшебнице тётке…»
Магический перстень по наследству перешел к сыну Жуковского – Павлу Васильевичу, в будущем – известному художнику и автору проекта памятника Александру II в московском Кремле. В свои зрелые лета Павел Жуковский подарил перстень-талисман Ивану Тургеневу.
Как радовался и торжествовал писатель, получив бесценное сокровище! «Я очень горжусь обладанием пушкинского перстня, – повторял он, – и придаю ему, так же как и Пушкин, большое значение. После моей смерти я бы желал, чтобы этот перстень был передан графу Льву Николаевичу Толстому… Когда настанет и “его час”, гр. Толстой передал бы мой перстень по своему выбору достойнейшему последователю пушкинских традиций между новейшими писателями».
В 1880 году перстень, в специально изготовленном для него футляре, впервые был представлен российской публике на пушкинской выставке.
Иван Сергеевич мыслил сделать талисман поэта своеобразной литературной эстафетой, но этой мечте сбыться не довелось… После смерти Тургенева во Франции перстень стал достоянием возлюбленной писателя, певицы Полины Виардо, и та (честь ей и хвала!) передала реликвию в Петербург, в музей Александровского лицея, снабдив подарок памятной запиской: «Перстень этот был подарен Пушкину в Одессе княгиней Воронцовой. Он носил почти постоянно этот перстень (по поводу которого написал своё стихотворение “Талисман”) и подарил его на смертном одре поэту Жуковскому. От Жуковского перстень перешел к его сыну, Павлу Васильевичу, который подарил его мне.
Известен день, когда пушкинский талисман вернулся в Россию, – это случилось 29 апреля 1887 года. Ровно тридцать лет прославленный перстень покоился в своем сафьяновом футляре в лицейском музее, привлекая взоры бесчисленных поклонников Пушкина.
А в роковом для России семнадцатом перстень был украден. В опустевшей музейной витрине остался лишь его сургучный оттиск, футляр с золотыми буквами: «П. Б.А. Л.» (Пушкинская библиотека Александровского лицея) да записка Тургенева…
Газета «Русское слово», вышедшая 23 марта того же года, скупо констатировала: «Сегодня в кабинете директора Пушкинского музея, помещавшегося в здании Александровского лицея, обнаружена пропажа ценных вещей, сохранившихся со времен Пушкина. Среди похищенных вещей находился золотой перстень, на камне которого была надпись на древнееврейском языке».
Думается, история сердоликового перстня, воспетого Пушкиным, таинственного талисмана, с коим поэт пожелал расстаться лишь в последние земные часы (но лишь завещая перстень Жуковскому, так и не сняв его с руки!), не должна так обыденно завершиться.
Небольшое отступление. В июле 2000 года мне довелось выступать в Крымской астрофизической обсерватории, что близ Бахчисарая. В тот день астрономы-первооткрыватели супруги Николай и Людмила Черных вручили мне свидетельство о малой планете, названной в честь моего отца, составителя уникального пушкинского древа. Попросили меня рассказать собравшейся учёной публике о его подвижническом труде, ярких открытиях в области генеалогии поэта.
Выступление моё закончилось, потянулись с вопросами слушатели. И вдруг один из них, седовласый сотрудник обсерватории, специалист в области динамики малых тел Солнечной системы, поведал мне необычную историю. Он, будучи избран в Крымский областной Совет народных депутатов, на одном из заседаний познакомился со своим коллегой, караимом по национальности. В доверительной беседе тот поделился семейной историей: давным-давно графиня Елизавета Воронцова обратилась к его прадеду, богатому караимскому купцу, с поручением заказать точную копию старинного перстня. Желание графини прадед исполнил, только заказал не парный перстень, как та велела, а ещё один – для себя. И тот перстень с сердоликом, родной «собрат» пушкинского талисмана, по сей день хранится в семье как память об успешном прадеде-караиме, удостоившемся доверия прекрасной графини.
Правдоподобность истории не вызывает сомнений. Не секрет, графская чета Воронцовых поддерживала деловые и дружеские связи с богатыми караимскими купцами, в их числе с Авраамом и Гавриилом Фирковичами.
Но как найти имя нынешнего владельца сердоликового перстня?! Беда в том, что за давностью лет почтенный крымский астроном запамятовал фамилию рассказчика-депутата. Так что реликвию, сопряженную с именем Пушкина, стоит сегодня искать в Крыму.
…Пушкин веровал в магическую силу перстня-талисмана, свидетеля былой страсти. И, верно, любил созерцать туманно-красноватое свечение камня сердолика. Загадочный любовный амулет, навечно соединённый с именем обворожительной графини.
«Шестисотлетний дворянин»
Милый образ не скоро покинет поэта: не единожды выведет его рука на чистых листах строки, навсегда обессмертившие имя Елизаветы Воронцовой.
Но и властительного супруга графини, вернее, его «милостей» долго ещё не сможет забыть Пушкин. Так, в письме к Александру Бестужеву, критику, размышляя о всемирной литературе, и русской в том числе, помянет он графа недобрым словом: «Мы (писатели) не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою – а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетний дворянин, – дьявольская разница!»
Да вот и Вигель весьма тонко свидетельствует в пользу поэта: «…Как все люди с практическим умом, граф весьма невысоко ценил поэзию; гениальность самого Байрона ему казалась ничтожной, а русской стихотворец в глазах его стоял едва ли выше лапландского. А этот водворился в гостиной его жены и всегда встречал его сухими поклонами, на которые, впрочем, он никогда не отвечал. Негодование возрастало, да и Пушкин, видя явное к себе презрение начальника, жестоко тем обижался и, подстрекаемый Раевским, в уединенной с ним беседе часто позволял себе эпиграммы».
Любопытны и суждения самого Пушкина о резкой перемене в его жизни, когда принужден был он покинуть милую Одессу и… милую графиню. О них поведал Иван Иванович Пущин, единственный из друзей, кто дерзнул навестить опального поэта в Михайловском: «Пушкин сам не знал настоящим образом причины своего удаления в деревню; он приписывал удаление из Одессы козням графа Воронцова из ревности; думал также, что тут могли действовать некоторые смелые его бумаги по службе, эпиграммы на управление…»