Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 35)
Посланник князь ди Бутера, весьма уважаемый и почитаемый в обществе, скончался в июне 1841-го. Столь же внезапно, как и два предыдущих мужа Варвары Петровны.
Княгиня ди Бутера, пережив трёх мужей, умерла в декабре 1870-го в небольшом швейцарском городке, успев отдать последнюю волю: похоронить её в Висбадене на русском православном кладбище, близ храма Праведной Елизаветы, где она не раз молилась и исповедовалась настоятелю отцу Иоанну, и туда же, из России, перенести прах её любимого Адольфа.
Варвара Петровна оставила о себе добрую память, княгиню любили «за широкое гостеприимство, радушие и благотворительное сердце, которое не умело отказывать в помощи тем, кто к ней обращался».
Великолепную усыпальницу, украшенную мозаичной иконой Божьей Матери с младенцем Христом, – самую роскошную в русском некрополе, воздвигли сыновья почившей княгини Андрей и Пётр Шуваловы. Величественный портал из черного и белого мрамора, равно как и мозаичное золотое панно, работы лучших петербургских мастеров, были доставлены в немецкий городок земли Гессен из северной столицы России.
Много позже, уже в двадцатом веке, в княжеской усыпальнице будет похоронена внучка Варвары Петровны, она же и внучка Елизаветы Ксаверьевны, графиня Елизавета Воронцова-Дашкова. Статс-дама Высочайшего Двора, приближённая императрицы Александры Фёдоровны, супруга Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова, царского наместника на Кавказе и одного из близких друзей Александра II, она скончалась в Висбадене в незавидном статусе русской эмигрантки.
Некогда Елизавета Андреевна владела баснословными богатствами, ей принадлежали: дворец в Алупке, усадьбы Парголово, Андреевское, доходный дом в Петербурге, железоделательный завод, маслобойни, нефтеносные участки… Объединив имения Шуваловых, Воронцовых и Воронцовых-Дашковых и став во главе майората, Елизавета Андреевна обрела статус крупнейшей российской землевладелицы.
По воспоминаниям современников, прежде в России графиня Елизавета Андреевна даже «иностранных царственных принцесс встречала кивком головы». Да и в присутствии царской семьи «оставалась самой собой: суровой, неподдельно важной и малодоступной».
Великий князь Андрей Владимирович, сетуя об участи графа Воронцова-Дашкова, в январе 1915 года записал в дневнике: «Графиня к нему никого не пускает, принимает лично все доклады и управляет всем Кавказом лично, как гражданской частью, так и военною».
Её надменность приводила подчас к тому, что гости побаивались сидеть рядом с ней за столом, а некоторые офицеры предпочитали вовсе не посещать пышные приёмы, что устраивал наместник, признаваясь, что «не могли преодолеть “страха”, охватывавшего их в присутствии величественной графини». Но справедливости ради нельзя не упомянуть об ином мнении, – говорили, что «она была строга и сурова прежде всего к себе, а потом ко всем».
Как и многие дамы высшего света, Елизавета Андреевна не чуждалась благотворительности, особо уделяя внимание обществу Красного Креста. Одно время она возглавляла Кавказский комитет помощи пострадавшим от войны, и её радением во дворце наместника был обустроен склад для помощи раненым.
А в 1905-м, во время Русско-японской войны, часть корпусов Воронцовского дворца переоборудовали под лазарет для раненых офицеров. В годы Первой мировой петербургский особняк Воронцовых-Дашковых стал пристанищем для воинов-инвалидов.
Смелость и твёрдость характера всегда были присущи Елизавете Андреевне. Ещё в декабре 1914 года после волнений, случившихся в Тифлисе, ей посоветовали покинуть Кавказ. На что графиня Воронцова-Дашкова резко заявила: «Только трусы убегают. Вместо того чтобы организовать защиту родной земли, родного города, часть населения, особенно армяне, позорно бегут, не жалея на это средств. Я не уеду».
Позднее ей вместе с супругом пришлось всё-таки покинуть Кавказ и перебраться в Алупку, где вскоре, в январе 1916 года граф Воронцов-Дашков умер. Императрица Александра Фёдоровна оставила памятную запись: «Бедная графиня Воронцова. Она будет тосковать по своему милому старому мужу…»
Последний раз Елизавета Андреевна виделась с императрицей в феврале 1917 года. После октябрьских потрясений её путь лежал в Ессентуки, где графиню ждали арест и тюрьма в Пятигорске. Затем благодаря счастливому случаю она оказалась в Крыму, и после всех злоключений, вместе с семьёй младшей дочери, на английском корабле, взявшем курс на Мальту, в апреле 1919 года навсегда покинула Россию. И любимый Воронцовский дворец в Алупке, последней владелицей коего ей довелось быть.
Елизаветы Андреевны не станет в 1924-м. Так уж совпало, что ровно сто лет назад Александр Пушкин приветствовал весть о скором появлении на свет её матери Софьи, милого его сердцу дитя!
…А в восьмидесятые годы прошлого века рядом с Елизаветой Андреевной упокоился и её внук граф Илларион Илларионович Воронцов-Дашков.
Ветвь Воронцовых-Дашковых «взросла» на старинном княжеском древе Шаховских благодаря супружескому союзу графини Софьи Воронцовой и графа Андрея Шувалова, родителей маленькой Елизаветы. Девочка получила своё имя в честь бабушки, Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой, в которую некогда страстно и безнадежно влюблен был великий поэт. Пылкий роман с красавицей-графиней и послужил фактически поводом для высылки Пушкина из южной Одессы на север, в сельцо Михайловское. А следствием самого романа – и тому есть немало доказательств! – стало появление на свет девочки-смуглянки Софьи, которой не судьба была носить отчество и фамилию настоящего отца. И тайна рождения «дитя любви» передавалась уже её потомками, хоть и вполголоса, но с чувством фамильной гордости.
Да и сам Александр Сергеевич не стал скрывать тайну рождения дочери от молодой супруги и чистосердечно признался в том своей Наташе. Позднее Наталия Николаевна рассказала эту историю своему любимцу, сыну Александру, ведь Софья Воронцова приходилась ему единокровной сестрой. О пылком романе, приключившемся в Одессе, поведала Наталье Мезенцовой её родная тётушка и внучка поэта Анна Александровна, слышавшая о том из уст отца, генерала Пушкина.
Наталья Сергеевна Мезенцова, правнучка поэта, перед кончиной в марте 1999-го, юбилейного пушкинского года, успела издать свои воспоминания: и памятные строки обрели статус документального свидетельства.
Семейную тайну свято хранят и потомки Воронцовых. Не столь давно побывавший в Москве профессор русской словесности из Массачусетса граф Александр Илларионович Воронцов-Дашков, праправнук смуглянки Софьи, обмолвился о своем необычном родстве с поэтом. В семье о том знали всегда, но говорить о давней фамильной истории считалось предосудительным.
Сонечка, младшая дочь Елизаветы Ксаверьевны, круглолицая, с пухлыми губками, так внешне не походила на своих братьев и сестёр! «Среди блондинов-родителей и других детей – она единственная была темноволоса», – особо подчеркивала известный пушкинист Татьяна Цявловская, считавшая Софью родной дочерью поэта.
Не странно ли, что и сам князь Михаил Семёнович в «Мемуарах… за 1819–1833 годы» упоминает всех своих детей, – всех, кроме дочери Софьи?! Непростительная для отца забывчивость…
Мне удалось найти редчайшее архивное свидетельство! Воспоминания Владимира Толстого, именованные как «Характеристики русских генералов на Кавказе». Мемуарист, близко знавший семейство Воронцовых, сообщает интимные подробности супружеской жизни графа Михаила Семеновича, называя ее несчастливой из-за любвеобильности и непостоянства его жены:
«К жене своей князь Воронцов, по наружности, при посторонних был уважителен… Но наедине отпускал ей самые колкие намеки, иногда даже дерзость, причем его лицо выражало наиглубочайшее презрение!.. Единственный его ребенок, дочь… умерла в юности, остальные дети, носящие его имя, по чертам их лиц во все видение были не его дети, несмотря на это, князь был постоянно добр и нежен к ним».
Не служит ли это замечание косвенным доказательством, что Воронцов растил дочь Пушкина Софью (вероятно, даже зная об этом!) и любил ее, как и остальных детей. Своих или не своих, кто может ныне ответить?
А черновая рукопись сохранила и вовсе удивительные признания:
Эти стихотворные строки легли на бумажные листы в Михайловском, в октябре 1824-го, сразу после получения письма графини. Видимо, Елизавета Воронцова сообщала счастливую для Пушкина весть – о его скором отцовстве, и призывала возлюбленного сжечь то послание. Ведь оно заключало тайну, не предназначенную для чужих глаз.