Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 36)
Софья, дитя «таинственной любви», появилась на свет в Одессе в апрельский день 1825 года. Был ли столь прекрасен её жребий, некогда предреченный ей отцом-поэтом? Судьба Софьи Воронцовой почти неизвестна, о жизни ее немного свидетельств.
Но имя дочери поэта, скрытое под чужой фамилией, не затерялось в отечественной истории. Ей предстояло стать невесткой удивительной женщины Варвары Петровны, графини Шуваловой в первом замужестве, и продолжить славный графский род. И родословие русского гения – поистине родословие Любви!
«Утаённая» внучка Пушкина… Обломанная ветвь пушкинского фамильного древа на старом висбаденском кладбище: графиня Елизавета, внучка поэта, под сенью златоглавого русского храма «Во имя Праведныя Елизавет».
Натали и Елизавета
Так уж случилось в жизни обеих женщин, любимых поэтом, что судьба дважды сводила их. Первая встреча Натали с Елизаветой Воронцовой произошла в 1832 году, – тогда молодую супругу представил графине сам Александр Сергеевич.
Вторая, уже после смерти поэта, – на вечере у графов Лавалей, петербургских знакомых Пушкина, в 1849 году. О ней Наталия Николаевна, к тому времени уже Ланская, подробнейшим образом поведала супругу: «В течение всего вечера я сидела рядом с незнакомой дамой, которая, как и я, казалось, тоже не принадлежала к этому кругу петербургских дам и иностранцев-мужчин. Графиня Строганова представила нас друг другу, назвав меня, но умолчав об имени соседки… Я спросила у графини, кто эта дама.
Это была графиня Воронцова-Браницкая. Тогда всякая натянутость исчезла, я ей напомнила о нашем очень давнем знакомстве, когда я ей была представлена под другой фамилией, тому уже 17 лет. Она не могла придти в себя от изумления. “Я никогда не узнала бы вас, – сказала она, – потому что, даю слово, вы тогда не были и на четверть так прекрасны, как теперь, я бы затруднилась дать вам сейчас более 25 лет. Тогда вы мне показались такой худенькой, такой бледной, маленькой, с тех пор вы удивительно выросли”. <…> Несколько раз она меня брала за руку в знак своего расположения и смотрела на меня с таким интересом, что тронула моё сердце своей доброжелательностью. Я выразила ей сожаление, что она так скоро уезжает и я не могу представить ей Машу; она сказала, что хотя она и уезжает очень скоро, но я могу к ней приехать в воскресенье в час дня, она будет совершенно счастлива нас видеть. По знаку своего мужа она должна была уехать и, протянув мне ещё раз руку, она опять повторила, что была очень рада снова меня увидеть».
Наталия Николаевна по-женски кокетливо описала наряд, в коем в тот августовский вечер предстала перед графиней Воронцовой: «Я была в белом муслиновом платье с короткими рукавами и кружевном лифом, лента и пояс пунцовые, кружевная наколка с белыми маками и зелёными листьями, как носили этой зимой и кружевная мантилья…»
Любопытно замечание Наталии Николаевны о некоем знаке, сделанном для её собеседницы, – князю Воронцову (он был пожалован княжеским титулом в 1845-м, а в 1852-м – титулом светлейшего князя) отнюдь не импонировал одушевлённый разговор жены с вдовой столь не любимого им Пушкина, и князь резко прервал общение двух дам!
Да и обещанная встреча в Петербурге, куда воскресным днём отправилась с дачи Наталия Николаевна с дочерью Машей, не состоялась. Михаил Семёнович поспешил увезти супругу в Петергоф, дабы избежать нежелательной для него гостьи.
«И будут называть тебя старухой»
Как знать, не произносил ли Пушкин подобных слов возлюбленной графине, уже переступившей порог юности? Давным-давно в Одессе…
Что говорила она, былая красавица, в свои «осенние досуги»? Елизавета Воронцова успела ответить поэту (ему лично!), «что воспоминания – это богатство старости» и что она придает «большую цену этому богатству». И каждый день, будто в утешение, читала Пушкина! Так свидетельствовал Пётр Бартенев, лично знавший старую графиню, добавляя, что она «до конца своей долгой жизни сохранила о Пушкине тёплое воспоминание». А ему, первому биографу поэта, стоит верить…
И не лучшей ли похвалой Бартеневу служат остроумные строки, обращённые к нему князем Вяземским: «…Вы не только издаёте архив, но Вы и сами архив во плоти и в духе»?!
Пётр Иванович оставил и весьма характерные строки о Елизавете Воронцовой: «Она сама была одарена тонким художественным чувством и не могла забыть очарований пушкинской беседы. С ним соединились для неё воспоминания молодости».
И всё же, по рассказу домоправителя Воронцовой, человека к ней приближённого, графиня или, вернее, княгиня – ей было тогда под семьдесят, – сожгла «небольшую связку с письмами Пушкина». Не странно ли хранить её столько лет и вдруг расстаться с милым сокровищем?! Ведь и причины-то явной не было. Опасаться неудовольствия ревнивца-мужа тоже не приходилось, – к тому времени она уже именовалась вдовой. Нет, не желала Елизавета Ксаверьевна, чтобы интимные признания поэта – мольбы, жалобы, слова любви, – обращенные лишь к ней, стали общественным достоянием!
«Наши письма наверное будут перехватывать, прочитывать, обсуждать и потом торжественно предавать сожжению», – некогда предрекал Пушкин. И хотя эти ироничные строки обращены к красавице Анне Керн, но судьба посланий поэта к былым музам оказалась именно такой. Счастливое исключение составляет лишь Натали Гончарова, сберегшая все письма мужа к ней, – невесте и жене.
Как удивительно ныне видеть фотографию Елизаветы Ксаверьевны, вероятно, последнюю в её жизни! На ней – утонувшая в старинном массивном кресле старушка в тёмном платье, с кружевной накидкой на голове. Она кажется отрешенной от суетных земных дел и вполне умиротворённой. Лишь взгляд её внимательных глаз по-прежнему жив и ясен.
Такой богиня Золотого века предстала юному Дмитрию Мережковскому, когда он, будущий апологет века Серебряного, вместе с отцом, поощрявшим поэтические опыты сына, приглашён был к светлейшей княгине. Для четырнадцатилетнего подростка встреча с Елизаветой Воронцовой, с именем коей соединены строки пушкинского «Талисмана», – да ещё в интерьерах роскошного дворце в Алупке! – стала ярчайшим впечатлением всей жизни! «Я не знал, – спустя много лет признавался Дмитрий Мережковский, – что имею счастье целовать ту руку, которую полвека назад целовал Пушкин».
И не эта ли встреча-соприкосновение с живой музой поэта побудила найти его столь всеобъемлющие и проникновенные слова: «Что Пушкин для нас? Великий писатель? Нет, больше: одно из величайших явлений русского духа. И ещё больше: непреложное свидетельство о бытии России. Если он есть, есть и она…»
…Немало сил и душевного рвения Елизавета Ксаверьевна приложила к тому, чтобы в безвестной деревушке Алупке возрос сказочный по красоте дворец, окружённый великолепным парком с гротами, ущельями, водопадами и прудами, в глади коих отражались царственные лебеди. Более всего хозяйка Воронцовского дворца дорожила своим розарием, где благоухали сотни редкостных и изысканных кустов роз.
…Она успела порадоваться свадьбе внучки Елизаветы Шуваловой, или Лили – по-домашнему, названной в её честь, ставшей графиней Воронцовой-Дашковой. Венчание состоялось в январе 1867 года, и, как вспоминал современник, княгиня «уж чересчур без меры» радовалась счастливой для неё вести. Внучка (она же и внучка Пушкина!) графиня Елизавета Воронцова-Дашкова, в дальнейшем стала её преемницей и хозяйкой фамильного дворца в Крыму.
День 15 апреля 1880 года оказался последним в жизни старой графини. Как жаль, что совсем немного не дожила она до триумфа того, кому в давние годы дарила божественные часы любви! Да, ей не случилось видеть открытия величественного памятника Пушкину в Москве, этого поистине всенародного торжества. Не пришлось прочесть призывы одесских газет к горожанам: «Поспешите своими пожертвованиями осуществить дело увековечения памяти Пушкина в Одессе. Принесите вашу дань в честь искусства, засвидетельствуйте перед грядущими поколениями свою благодарность за чýдные строки, которыми поэт запечатлел былое степей Бессарабии, скал Тавриды и нашего города – этой столицы Юга; заплатите ваш долг за восхитительные картины нашего многошумящего моря!..»
Не довелось, прогуливаясь по Приморскому бульвару, встретиться с былым воздыхателем, бронзовым Александром Пушкиным. Так уж совпало, что пушкинский памятник-фонтан (!) с лаконичной надписью на постаменте «А.С. Пушкину граждане Одессы» украсил Приморский бульвар в апреле 1889 года, ровно через девять лет после кончины Елизаветы Воронцовой.