Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 32)
«Итак, я жил тогда в Одессе»
В мае 1823-го Воронцовы пышно праздновали назначение главы семейства на должность генерал-губернатора Новороссийского края и полномочного наместника Бессарабии. Михаилу Семёновичу дарован титул светлейшего князя. Через месяц – новое известие: Елизавета Ксаверьевна высочайше пожалована орденом Святой Екатерины, отныне она и кавалерственная дама. Радостная весть застает её в родном имении Белая Церковь. Но ей не дано пока знать о грядущем судьбоносном событии: июльском явлении Пушкина в Одессе.
Он прибывает из Кишинёва, чтобы брать здесь морские ванны, останавливается в «Hôtel du nord» на Итальянской улице, откуда каждый день направляется в кофейню Пфейфера на Дерибасовской пить божественный напиток. Обед в весёлой кампании в ресторации француза Отона. Ну а вечерами Пушкин – завсегдатай оперного театра, где даёт представления итальянская труппа. Иногда, надев архалук и феску, захаживает в казино, что близ любимого театра. Но чаще его видят на одесских улицах в чёрном сюртуке, в чёрной шляпе на голове и с железной палкой в руке. Вольный «европейский образ жизни» после кишинёвских скучных будней.
«Здоровье моё давно требовало морских ванн, я насилу уломал Инзова, чтоб он отпустил меня в Одессу, – я оставил мою Молдавию и явился в Европу», – так о кардинальном изменении в жизни писал Пушкин брату.
Уже в августе поэт безумно влюблён в «негоциантку молодую» Амалию Ризнич и однажды, чтобы унять приступ дикой ревности, пробегает «пять вёрст с обнажённой головой, под палящим солнцем».
Но сентябрь остужает жаркие страсти: шестого сентября из Белой Церкви в Одессу, «к позднему обеду», приезжает графиня Воронцова. Вот она, точка отсчёта тайного сближения судеб!
Елизавета Ксаверьевна носит под сердцем дитя, графиня на последних месяцах беременности и временно обустраивается на даче, ожидая завершения отделки городского дома. В те сентябрьские дни, тотчас после её приезда, и происходит знакомство с поэтом. И на рукописных листках со стихотворными строками его рука, «забывшись», впервые рисует гордые профили графини Воронцовой. Впрочем, в опасной близости от них проступают и черты младой Амалии.
В октябре в семье генерал-губернатора случилось пополнение: родился сын Семён. Вскоре, оправившись от родов, графиня Елизавета Воронцова уже блистает в свете, принимая в новом роскошном особняке весь цвет одесской аристократии. Словом, всё было готово к встрече с самым значимым человеком в жизни графини Воронцовой – Александром Пушкиным. И он не замедлил явиться…
Гости, а в их числе и Пушкин с восторгом созерцают игру хозяйки дома в любительских спектаклях, внимают звукам органа, что извлекает та из редкостного инструмента своими изящными пальчиками.
Вот словесный портрет её, живо рисующий облик обворожительной графини: «Ей было уже за тридцать лет, а она имела все право казаться еще совсем молоденькою. С врождённым польским легкомыслием и кокетством желала она нравиться, и никто лучше неё в этом не успевал. Молода она была душою, молода и наружностию. В ней не было того, что называют красотою; но быстрый, нежный взгляд её миленьких небольших глаз пронзал насквозь; улыбка её уст, которой подобной я не видал, казалось, так и призывает поцелуи».
Пушкин, известно, по-особому ценил и польское кокетство, и польское легкомыслие. И общество графини, вкусившей недоступную поэту парижскую жизнь, побывавшей в европейских столицах, о коих он только грезил, не могло быть неинтересным Пушкину.
Свидетельницей любви поэта к милой графине стала княгиня Вера Вяземская, в то самое время отдыхавшая в Одессе и часто сопровождавшая влюблённую пару в романтических прогулках к морю.
«Я становлюсь на огромные камни, вдающиеся в море, смотрю, как волны разбиваются у моих ног, – пишет она, – иногда у меня не хватает храбрости дождаться девятой волны, когда она приближается с слишком большою скоростью, тогда я убегаю от нее, чтобы через минуту воротиться. Однажды мы с графиней Воронцовой и Пушкиным дождались её, и она окатила нас настолько сильно, что пришлось переменять платье…»
Княгиня Вера стала поверенной во всех любовных перипетиях поэта, его огорчениях и надеждах, и всячески пыталась оградить друга от светского злословья.
Граф Воронцов рвал и метал: в письмах в Петербург к высшему начальству он назойливо повторял просьбу: избавить его от «поэта Пушкина». «И желая добра самому Пушкину, – аргументировал просьбу граф, – я прошу, чтоб его перевели в другое место, где бы он имел и больше времени, и больше возможности заниматься, и я буду очень рад не иметь его в Одессе…»
Но и Пушкин не остаётся в долгу, все мелочные придирки чиновника высокого ранга, все поручения, как то: отчёта о борьбе с саранчой – ранят его самолюбие и приводят в бешенство.
«…Я устал зависеть от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника, – в раздражении пишет он приятелю, – мне надоело, что со мною в моем отечестве обращаются с меньшим уважением, чем с первым английским шалопаем, который слоняется среди нас со своею пошлостью и своим бормотанием».
Вспомним и убийственную по своему сарказму эпиграмму:
«Не странно ли, что я поладил с Инзовым, а не мог ужиться с Воронцовым, – вопрошает Пушкин давнего приятеля, – дело в том, что он начал вдруг обходиться со мной с непристойным неуважением, я мог дождаться больших неприятностей и своей просьбой предупредил его желания. Воронцов – вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое».
На север, в Михайловское
Кажется, сама ревность, страшная и искусно скрываемая, водит пером Воронцова. Очередное послание «Его Сиятельству графу Нессельроде»:
«Он (Пушкин) находится здесь и за купальный сезон приобретает еще множество восторженных поклонников своей поэзии, которые, полагая, что выражают ему дружбу лестью, служат этим ему злую службу, кружат ему голову и поддерживают в нем убеждение, что он замечательный писатель, между тем он только слабый подражатель малопочтенного образца (лорд Байрон)… <…>
По всем этим причинам я прошу Ваше Сиятельство испросить распоряжений Государя по делу Пушкина. Если бы он был перемещен в какую-нибудь другую губернию, он нашел бы для себя среду менее опасную и больше досуга для занятий. Я повторяю, граф, исключительно в его интересах я обращаюсь с этой просьбой».
Сила и власть на стороне генерал-губернатора. И первого августа 1824 года добрейший дядька Никита Козлов погрузил в дорожную коляску нехитрые пожитки поэта, княгиня Вера Вяземская взмахнула платком, и экипаж тронулся в путь. С грустью покидал Пушкин милую ему Одессу – долгая дорога лежала на север, в Псковскую губернию, в сельцо Михайловское.
Пушкин, как сообщал бытописатель Одессы, покинул город «к общему огорчению одесской молодежи и особенно дам». Долго ещё не могли забыть поэта его пылкие поклонницы. Однажды письмо Пушкина, адресованное одному из знакомцев, «южные дамы» выпросили и «разделили между собою по клочкам: всякой хотелось иметь хоть строку, написанную рукой поэта».
А княгиня Вера, возвратившись домой, сообщает мужу грустную новость: «Приходится начать письмо с того, что меня занимает сейчас более всего, – со ссылки и отъезда Пушкина, которого я сейчас проводила до верха моей огромной горы, нежно поцеловала и о котором я плакала, как о брате, потому что последние недели мы были с ним совсем как брат с сестрой. Я была единственной поверенной его огорчений и свидетелем его слабости, так как он был в отчаянии от того, что покидает Одессу, в особенности из-за некоего чувства, которое разрослось в нём за последние дни…»
И заклинает супруга: «Молчи, хотя это очень целомудренно, да и серьёзно лишь с его стороны». Да, она желала именно так думать. Или, вернее, говорить всем о целомудренности чувств Пушкина для его же блага.
Заветный талисман
Вместе с Пушкиным отправился в «путешествие» и подарок графини – заветный перстень-талисман с сердоликом, который он не снимал с руки; второй парный перстень Елизавета Воронцова заказала для себя.
Ольга Сергеевна, сестра поэта, свидетельствовала, что, «когда приходило из Одессы письмо с печатью, изукрашенною точно такими же каббалистическими знаками, какие находились и на перстне её брата, – последний запирался в своей комнате, никуда не выходил и никого не принимал к себе».
Да, письма Елизаветы Воронцовой поэт «читал с торжественностью, запершись в кабинете». И затем бросал заветные листы в камин.