Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 17)
Не было на беду того златоуста, кто убедил бы баронессу Софью Вревскую нарушить материнское слово, свершив подвиг непослушания во имя самого Пушкина! И всех поклонников русского гения, настоящих и будущих. И тогда неведомый пласт пушкинских чувств, разноцветье его поэтических слов сбереглись бы для нас.
Горят ли рукописи? Классик двадцатого столетия Михаил Булгаков утверждал, что нет. А вот письма горят, и горят очень жарко.
Живые голоса
Поэтическое посвящение Евпраксии Пушкин записал в её девичий альбом:
К Зине
Евгений Онегин
«Ваши синие глаза»
Екатерина Васильевна Жандр, урождённая Вельяшева (1813–1865)
Позабуду, вероятно,
Ваши милые черты…
Святочный бал
В январе нового, 1829-го в Старицах царило веселье – давали святочные балы. И Александр Сергеевич не обошел их вниманием: с удовольствием танцевал, не скупился на комплименты уездным барышням и усердно ухаживал за синеглазой Катенькой Вельяшевой, дочерью местного исправника.
В его доме гремел бал. Старицкие барышни как завороженные не спускали глаз с необычного гостя, следя за каждым его движением. Поэт блистал остроумием, был ловок и весел.
Екатерина Синицына, дочь священника, в девичестве Смирнова, – та самая, которую Пушкин величал то «поповной», то «Клариссой», – впервые увидела знаменитого поэта: «Показался он мне иностранцем, танцует, ходит как-то по-особому, как-то особенно легко, как будто летает; весь какой-то воздушный, с большими ногтями на руках. “Это не русский?” – спросила я у матери Вельяшева, Катерины Петровны. “Ах, матушка! Это Пушкин, сочинитель, прекрасные стихи пишет”, – отвечала она. Здесь мне не пришлось познакомиться с Александром Сергеевичем. Заметила я только, что Пушкин с другим молодым человеком постоянно вертелись около Катерины Васильевны Вельяшевой. Она была очень миленькая девушка; особенно чудные у ней были глаза».
Катенька на пороге своей шестнадцатой весны – о как любил этот девичий возраст Пушкин! – была чудо как хороша.
И приятель поэта Алексей Вульф, прибыв прежде в Старицу, тотчас приметил юную кузину, сразившую воображение искушенного ловеласа: «Здесь я нашёл две молодых красавицы: Катиньку Вельяшеву, мою двоюродную сестру, в один год, который я её не видал, из 14-летнего ребенка расцветшую прекрасною девушкою, лицом, хотя не красавицею, но стройною, увлекательною в каждом движении, прелестною, как непорочность, милую и добродушную, как её лета. Другая… Первые два дня я провел очень приятно, слегка волочившись за двумя красавицами».
И вновь откровения Вульфа, восхищенного прелестной кузиной: «…Она очень стройна и имеет много приятного во всех своих движениях и обращении. Мне бы очень приятно было ей понравиться».
Мечтание почти несбыточное, – слава девичьего соблазнителя уже летела по старицким весям. Как подмечала «поповна», близкие боялись оставлять Катеньку «наедине с Алексеем Николаевичем Вульфом, который любил влюблять в себя молоденьких барышень и мучить их».
На том святочном балу Вульф усердно добивался благосклонности девушки, заручившись поддержкой Пушкина, чей «светский блестящий ум очень приятен в обществе, особенно женском». «С ним я заключил оборонительный и наступательный союз против красавиц, отчего его и прозвали сестры Мефистофелем, а меня Фаустом. Но Гретхен (Катенька Вельяшева), несмотря ни на советы Мефистофеля, ни на волокитство Фауста, осталась холодною: все старания были напрасны».
И старик Гёте принят был «союзником» в ту давнюю любовную игру: Катенька Вельяшева «примерила» на себя образ Гретхен, Пушкин – Мефистофеля, Алексей Вульф – Фауста. «Героиня», однако ж, проявила завидную стойкость, нарушив тем классический сюжет. Осталось лишь «удовольствие бесить Ивана Петровича» Вульфа, влюблённого в Катеньку. Тридцатилетний владелец окрестного сельца, он давно и трогательно ухаживал за Катенькой: днями напролет сиживал подле юной барышни, держа ее маленькую ручку в своей, шепча нежности… И вдруг, нарушив его блаженство, явились дерзкие соперники, «образ мыслей» коих он посчитал «американским».
Но события разворачивались не в далёкой Америке, а в забытой Богом тверской глубинке. И радости здесь были свои, безыскусные: катания на санях с бутылками шампанского, «которые морозили, держа на коленях», поездки в Свято-Успенский монастырь и окрестные деревушки, домашние балы и праздники. Но пришёл конец и деревенскому веселью.
«Вельяшева, мною… воспетая»
На обратном пути из Старицы в Петербург (поистине, дорожная муза была благосклонна к страннику-поэту – не изведать, сколь много вдохновенных строк родилось под цокот лошадиных копыт и перестук колес) Пушкин сочинил игривое посвящение милой Катеньке.
В Петербург Пушкин возвращался с Алексеем Вульфом, и некоторые стихотворные строки приятели, забавляясь, сочиняли вместе. Поэт в «авторстве» «любезному Ловласу Николаевичу» не отказывал. «…Дорогою говорили про современные отечественные события, про литературу, про женщин, про любовь и прочее, – вспоминал о той поездке Алексей Николаевич. – Пушкин говорит очень хорошо, пылкий, проницательный ум его обнимает быстро предметы. Нравы людей узнает он чрезвычайно быстро. Женщин же он знает, как никто…»
Как ни странно, но обещание вернуться «по прежню следу» Пушкин исполнил до означенного срока – в октябре он вновь в знакомых краях!
Одним из первых, кто имел радость прочесть посвящение юной племяннице, стал добрейший Павел Иванович Вульф, приложивший руку к созданию «дорожного» шедевра.
«Павел Иванович стихотворствует с отличным успехом, – сообщает приятелю Пушкин. – На днях исправил он наши общие стихи следующим образом:
И добавляет: «Не правда ли, что это очень мило».
Не забыт и сам адресат – Катенька Вельяшева, с коей Пушкин уже успел повидаться: «Гретхен хорошеет и час от часу делается невиннее…» Ревнивая Анна Николаевна, – ведь они вместе сочиняют послание брату Алексею, – согласиться с тем замечанием не желает.
Не только в стихах, но и в прозе запечатлена «младая грация»: образ Машеньки, одной из героинь пушкинского «Романа в письмах», задуманном и начатом в тверском краю, как полагают, восходит к Катеньке Вельяшевой. Весьма схожий портрет: «Стройная, меланхолическая девушка лет семнадцати, воспитанная на романах и на чистом воздухе».
О ней же: «Маша хорошо знает русскую литературу – вообще здесь более занимаются словесностию, чем в Петербурге… Теперь я понимаю, за что Вяземский и Пушкин так любят уездных барышень. Они их истинная публика».