Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 16)
И хоть сама Анна страстно любила Пушкина и до последних дней свято хранила воспоминания о днях, когда ещё жива была надежда на ответное чувство, нашла в себе силы утешить бедную Натали. Несчастной Анне легко дались нужные слова – она перестрадала их долгими бессонными ночами.
Натали ей ответила. Но вот что? Письмо её неизвестно.
…И Наталия Николаевна, и Евпраксия Николаевна с завидным постоянством рожали детей. И делали то на удивление почти синхронно: в мае 1832-го в семействе Пушкиных родилась дочь Мария, а у супругов Вревских – первенец Александр, к несчастью умерший в младенчестве.
Летом 1833-го у Пушкиных появился сын Александр, а у Евпраксии – дочь Мария. Весной 1834-го семейство Вревских пополнилось ещё одним сыном, названным Александром.
В начале следующего года Евпраксия, в ожидании нового чада, встретилась с Пушкиным в Петербурге. Поэт хоть и был поражён, увидев некогда хрупкую «полувоздушную» Зизи, сохранил предельную деликатность. О чём сама Евпраксия Николаевна доверительно сообщала супругу: «Поэт находит, что я нисколько не изменилась фигурою, и что, несмотря на мою беременность, он меня любит всегда. Он меня спросил, примем ли мы его, если он приедет в Голубово; я ему ответила, что очень на него сердита: какого он об нас мнения, если задает мне подобный вопрос!..» Тогда же она шутя напророчила Пушкину, что и у него в скором будущем ожидается пополнение в семье.
Сбылось: в 1835 году у четы Вревских появился на свет Николай, у Пушкиных – сын Григорий!
Новый, 1836-й принёс каждому семейству по дочери: Вревским – Прасковью, Пушкиным – Наталью. На том негласное «соревнование» двух дам закончилось. Далее Евпраксия Вревская произвела на свет ещё восемь маленьких баронов и баронесс.
Из всех детей плодовитой Евпраксии Николаевны сын Александр Вревский (не в честь ли обожаемого ею Пушкина получивший имя?!) достиг больших успехов на жизненном поприще, став генерал-губернатором обширного Туркестанского края.
История сохранила имя и сына прославленного генерал-губернатора – барона Павла Вревского. Именно ему, любимому внуку, завещала Евпраксия Николаевна фамильные раритеты, связанные с памятью первого поэта России. Позднее, уже после кончины бабушки-баронессы, Павел Александрович передал их в Санкт-Петербург, в Пушкинский Дом.
Любопытна история одной книги из собрания Вревских. Это томик «Евгения Онегина» с красным кожаным корешком, без обложки, изданный в 1833 году. Дарственная пушкинская надпись, сделанная карандашом, почти стёрта: «Баронессе Евпраксии Николаевне Вревской. 22 сент 1835 Михайловское». На листе перед шмуцтитулом баронесса подписала по-французски: «Подарено моему дорогому Павлу на память о его посещении Голубова 3 января 1877 г. его бабушкой Е. Вревской». Вверху надписи Павел Александрович сделал пометку: «Прошу не стирать карандаш, ибо это почерк поэта А.С. Пушкина».
Как знать, не вспоминались ли баронессе на закате жизни эти весёлые и мудрые пушкинские строки?
Внуков у Евпраксии Николаевны, как и детей, было превеликое множество. Но, пожалуй, лишь барон Павел Вревский оказался достойным доверия милой бабушки, воспетой русским гением.
«И от судеб защиты нет»
В хронике пушкинских дней баронессе Вревской уготована особая роль: она единственная, кто удостоилась быть посвящённой в тайну предстоящей дуэли поэта. Единственная, с кем в свои последние дни был предельно откровенен Пушкин.
Евпраксия Николаевна виделась с ним часто. Она приехала в Петербург к деверю, барону Степану Вревскому, и остановилась в его доме на Васильевском острове. Туда же, вечером 26 января 1837 года, накануне поединка, направился и Пушкин, – в те январские дни он нередко бывал у баронессы. В другом доме, что на набережной Мойки, уже накрывали стол, но беззаботно, как прежде, обедать с женой, детьми и свояченицами в тот ещё мирный вечер поэт не мог. Он желал выговориться, излить сердечную тревогу милой Зизи – ей одной Пушкин мог довериться свободно, без страха огласки. И объясниться в преддверии рокового дня…
«Евпраксия была с Александром Сергеевичем все последние дни его жизни, – сообщал сестре поэта её муж барон Вревский. – Она находит, что он счастлив, что избавлен от тех душевных страданий, которые так ужасно его мучили последнее время его существования».
Канун дуэли. О чём говорил Пушкин с Евпраксией январским вечером в доме на Васильевском острове, и могла ли та отговорить поэта от пагубного шага? Да, она пыталась предостеречь Пушкина, страша его возможным сиротством малых детей и горькой участью будущей вдовы. Он же отвечал, что Государь не оставит его семью без попечения. И приводил столь убедительные доводы, поведал такие ужасающие следствия той адской тайной игры, – где его честь и честь жены могли быть попраны самым безжалостным образом и в которую, как в водоворот, он был втянут, – что Евпраксия Николаевна растерялась и испугалась…
Вернувшись из Петербурга в Тригорское, уже после злосчастного поединка, баронесса в подробностях передала матери свой последний разговор с Пушкиным.
«Я почти рада, что вы не слыхали того, что говорил он перед роковым днём моей Евпраксии, которую он любил, как нежный брат, и открыл ей свое сердце, – свидетельствовала Прасковья Александровна. – Моё замирает при воспоминании всего услышанного. – Она знала, что он будет стреляться! И не умела его от того отвлечь!»
Даже по этому отрывку из письма хозяйки Тригорского к Александру Тургеневу можно судить, какие страсти бушевали в сердце поэта и хранительницей каких страшных секретов оказалась её дочь!
Вдовствующая «царица» и замужняя баронесса
Отношения Евпраксии Вревской с Натали Пушкиной не задались с самого начала, да и трудно требовать того от женщин, раздираемых ревностью и обидами.
Вот, узнав о желании вдовы поэта посетить могилу Пушкина, Евпраксия Николаевна негодует, как эта женщина, пусть косвенно, но причастная к гибели любимца России, смеет даже думать о приезде в эти святые места?! «Она просит у маменьки разрешения приехать отдать последний долг бедному Пушкину, – пишет она брату Алексею в апреле 1837 года. И раздражённо восклицает: – Какова?»
В свою очередь, и у Наталии Николаевны были к ней вполне обоснованные претензии: почему баронесса Вревская, зная о предстоящей дуэли, не пожелала предупредить её, жену, о грозящей опасности?! И не ложится ли зловещим образом вина за гибель Пушкина на баронессу?
Обе искренне не желали понять друг друга, и у каждой было достаточно оснований для смертельных обид.
И всё же Евпраксия Николаевна несколько смягчилась по отношению к былой сопернице. В августе 1841 года она принимает Наталию Николаевну вместе с детьми у маменьки, в родном тригорском доме. И опять, как в случае с Анной Вульф, приятельница вдовы поэта Наталия Фризенгоф, рисуя портреты обитательниц дома, не поскупилась придать желчный комизм образу баронессы Вревской, – та предстаёт на рисунках оплывшей и жеманной барыней.
Безобидные на первый взгляд портреты-шаржи, – но так и сквозит в них насмешка и открытая неприязнь! – донесли отнюдь не дружественную атмосферу той встречи: противостояние былых муз поэта не завершилось с его уходом. Но жизнь, великая устроительница судеб, развела их дальнейшие пути…
Евпраксия Николаевна тихо и красиво старела в окружении детей и внуков, сохраняя приятные глазу черты. На поздних фотографиях она выглядит добродушной, умиротворённой и все ещё не растерявшей привычку нравиться. Баронесса счастлива и покойна. И чуть загадочна – в своем долгом безбедном супружестве она словно берегла некую тайну.
Напоследок судьба будто потешила её женское самолюбие: Евпраксии Николаевне довелось стать свидетельницей небывалого торжества – в июне 1880 года над московской Страстной площадью вознёсся бронзовый Пушкин. А она помнила прикосновения его тёплых, живых, а не бронзовых губ и рук. И как память о кратком юном счастье хранила заветные стихи и послания поэта.
Поверим семейной легенде: Евпраксия Николаевна и в замужестве, не убоявшись возможной ревности супруга, берегла письма Пушкина, не желая с ними расставаться. (Важно помнить, барон Борис Вревский сумел сохранить приятельские отношения с Александром Сергеевичем, глубоко почитая его гений!) И всё же письма исчезли.
Нет, она не сожгла их, подобно старшей сестре Анне. Но перед смертью, в марте 1883-го, передав дочери Софье большую пачку писем Пушкина, взяла с неё слово: не отдавать их никому, ни под каким предлогом. Видимо, было в тех посланиях нечто большее, чем светские любезности, очень сокровенное, что баронессе Вревской, уже прощавшейся с жизнью, не хотелось предавать огласке.
О неизвестных пушкинских письмах к Евпраксии Николаевне стало известно. К Софье Борисовне, её дочери, зачастили тогда учёные мужи, убеждая наследницу продать либо передать им эпистолярное наследие великого поэта. Казалось, ещё немного, и престарелая баронесса уступит велеречивым уговорам. «Я чувствовала, что решение моё слабеет. И вот, чтоб не поддаться окончательно их уговорам и не нарушить воли матери, я предала всю пачку писем сожжению», – так на склоне лет Софья Борисовна, последняя владелица родовых усадеб: Тригорского и Голубова, объясняла домашнему врачу решение сжечь письма поэта.