Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 15)
И то юное и весёлое счастье Евпраксия Николаевна помнила до конца своих дней, бережно храня «свидетеля» и «участника» тех дружеских застолий – серебряный ковшик с длинной ручкой, коим она разливала по бокалам сладкую хмельную жжёнку.
«Онегинские» барышни
Юная Зизи любила музицировать, извлекая нежными пальчиками из рояля звуки, что некогда снизошли на Бетховена и Шопена. Посему и удостоилась музыкального подарка Пушкина – нотного альбома с произведениями божественного Россини. Поистине, в очаровательную Зизи невозможно было не влюбиться. Не устоял и Пушкин.
Нет, эти строки-наброски вдохновлены не Евпраксией Вульф, но так легко соотносятся с её пленительным образом.
Как легка и безоблачна влюблённость поэта! Ей, Зизи, в феврале 1828-го он дарит четвёртую и пятую главы «Евгения Онегина» с красноречивой надписью: «Твоя от твоих».
Небольшое пояснение: «Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся» произносится во время литургии, когда в алтаре начинается священное действо – возношение Святых Даров и дьякон поднимает ритуальные чашу и дискос над престолом. Теологи толкуют молитву так: «Всё, что есть на этом свете, создано Богом и принадлежит Ему. И что мы можем принести Ему в дар? Только то, что и так Его».
Но какой тайный смысл вложил Пушкин в каноническую молитву, обыграв запомнившиеся ему необычные слова и обратив их в дарственную надпись? Над расшифровкой этой краткой строчки билось не одно поколение пушкинистов.
Если о прототипе Татьяны Лариной жарко спорили современники и особенно современницы, то на образ её младшей сестры Ольги претенденток почти не было. Так легко поддаться соблазну: милая и легкомысленная героиня словно списана с Евпраксии Вульф! Или, вернее, она даровала Ольге и свой чарующий облик, и весёлый беззаботный характер.
А вот и Алексей Вульф (не без фамильной гордости!) доверяет суждения дневнику: «…Любезные мои сестрицы суть образцы его (Пушкина) деревенских барышень, и чуть не Татьяна ли одна из них».
Но пушкинист Анненков безапелляционен: «Две старшие дочери г-жи Осиповой от первого мужа – Анна и Евпраксия Николаевны Вульф – составляли два противоположные типа, отражение которых в Татьяне и Ольге “Онегина” не подлежит сомнению, хотя последние не носят на себе по действию творческой силы ни малейшего признака портретов с натуры, а возведены в общие типы русских женщин той эпохи».
Так ли безоговорочно это суждение? К слову, и «общие типы» имеют свою первооснову, а расплывчатые умозрительные видения не могут вдохновить настоящего художника.
Да и сам Пушкин, словно раззадоривая будущих биографов, хранил глухое молчание на сей счёт, позволяя каждой из возможных претенденток ощутить себя то верной Татьяной, то ветреной Ольгой.
Слёзы юной Зизи
Внушить к себе любовь Пушкин умел. И юная Евпраксия не избежала тех чар. Как развивались их отношения: была ли то мимолетная влюблённость или яркий, но краткий роман? – никому не дано знать. Нет ни писем, ни откровений.
Можно судить лишь по впечатлениям Алексея Вульфа, зорко подмечавшего все изменения в жизни младшей сестры. «У неё было расслабление во всех движениях, которое её почитатели назвали бы прелестной томностью, – мне это показалось похожим на положение Лизы, на страдание от не совсем счастливой любви, в чем, я, кажется, не ошибся».
Тогда, осенью 1828 года, в Малинниках, старший брат угадывал виновника перемен в поведении сестры, – по его мнению, «её молодое воображение вскружено неотразимым Мефистофелем». И неслучайно Алексей Вульф сравнивал Евпраксию с кузиной Лизой Полторацкой, страдавшей от его продуманно-изощрённой «системы» обольщения. К слову, младшей сестры другой возлюбленной Алексея – Анны Керн.
Да ещё Екатерина Синицына, «поповна», в конце 1880-х (к тому времени уже старушка) оставила свои безыскусные, а потому достойные веры воспоминания. Вероятно, домашний бал, который она со всеми подробностями сохранила в памяти, прошёл в сельце Павловском в январе 1829 года: «Когда вслед за этим мы пошли к обеду, Александр Сергеевич предложил одну руку мне, а другую дочери Прасковьи Александровны, Евпраксии Николаевне, бывшей в одних летах со мной; так и отвел нас к столу. За столом он сел между нами и угощал с одинаковой ласковостью как меня, так и её. Когда вечером начались танцы, то он стал танцевать с нами по очереди, – протанцует с ней, потом со мной и т. д. Осипова рассердилась и уехала. Евпраксия Николаевна почему-то в этот день ходила с заплаканными глазами. Может быть, и потому, что Александр Сергеевич вынес портрет какой-то женщины и восхвалял её за красоту, все рассматривали его и хвалили. Может быть, и это тронуло её, – она на него все глаза проглядела».
Кто она, та красавица на портрете, заставившая пролить слёзы ревности милой Зизи – графиня Воронцова, Каролина Собаньская или (но это почти невероятное предположение!) Натали Гончарова? Вряд ли поэт мог иметь портрет московской красавицы, едва только познакомившись с ней.
А гнев матушки Евпраксии легко объясним: ей претило, что Пушкин будто уравнивал в правах её барышню-дочь с неродовитой «поповной», не обделяя ни одну, ни другую своим драгоценным вниманием.
Уже летом следующего года женская половина тригорского дома живо обсуждала появление нового лица – поклонника Зизи и претендента на её руку барона Бориса Вревского.
Борис Александрович был отпрыском, к несчастью незаконным, знатного княжеского рода. Его отец блистательный князь Александр Куракин (сенатор, вице-канцлер, он в детстве воспитывался с будущим императором Павлом, окончил Лейденский университет, достиг успехов на политическом поприще, став чрезвычайным послом в Вене и Париже) дал побочному сыну фамилию по названию родового сельца Вревское. Он же исхлопотал у австрийского императора для сына и титул барона.
Родившийся в Париже Борис Вревский был образован (за его плечами – Благородный пансион при Санкт-Петербургском университете, где юный барон постигал науки на одном курсе с Львом Пушкиным), учтив, обладал хорошими манерами. Вдобавок ко всему, владея псковским имением Голубово, числился соседом семейства Осиповых-Вульф.
Так что Прасковьей Александровной выбор был сделан в пользу титулованного соседа, поручика в отставке лейб-гвардии Измайловского полка. Похоже, что именно ей, а не простодушной Зизи, покорившейся желанию матери.
«Теперь ты можешь наверное приехать в сентябре и вероятно найдешь меня замужем, потому что Борис торопит маменьку и никак долее июля не хочет ждать свадьбы, – как-то совсем нерадостно признается Евпраксия брату Алексею. – Маменька хлопочет. Бедная! Ей хотелось бы все моё приданое прежде приготовить, но это будет теперь невозможно. Мне досадно, что моя свадьба ей так много хлопот наделает: я бы желала, чтоб все эти приготовления делали удовольствие, а не огорчали бы её. Это дурное предвестие моему супружеству! Видно мне не суждено знать, что такое земное счастие… Теперь я прощаюсь с приятными воспоминаниями и верю Пушкину, что все, что пройдет, то будет мило, – теперь я привыкла немного слушать, когда назначают день моей свадьбы, а прежде мне так было грустно об ней слышать, что я насилу могла скрывать свои чувства».
Тем днём, к коему столь жертвенно готовила себя бедная невеста, утешаясь чудесными пушкинскими стихами, стало 8 июля 1831 года.
Пушкины и Вревские: семейные радости и обиды
Так уж случилось, что почти одновременно, в одном и том же году, произошли великие изменения в жизни поэта и в судьбе Евпраксии Вульф.
Пушкин, познавший уже радость супружества, поздравляет милую Зизи с замужеством, столь важной переменой в её жизни. Из Царского Села, где поселился с молодой женой поэт, летят в Тригорское его хозяйке Прасковье Осиповне проникновенные строки: «…Сударыня я поздравляю вас письменно и желаю м-ль Евпраксии всего доступного на земле счастья, которого столь достойно такое благородное и нежное существо».
Почти никто не знал, что незадолго до замужества Зизи тихая драма разыгралась в семье поэта: сердце юной супруги терзали первые муки ревности. Как страшилась Натали своей, как ей мнилось, соперницы, прелестной соседки мужа! И известные строчки в «Евгении Онегине», посвящённые мадемуазель Евпраксии, только усиливали её страхи и сомнения.
Легко домыслить, как Пушкин успокаивал свою Наташу, объясняя ей иной, скрытый смысл тех поэтических строк: пьян в те годы он бывал вовсе не от любви к милой соседке, а всего лишь от превосходной жжёнки, что так искусно варила она.
Ведомо было о душевных терзаниях Натали и Анне Вульф. Она, сама безответно влюблённая в поэта, самоотверженно ринулась на защиту младшей сестры. «Как вздумалось вам ревновать мою сестру, дорогой друг мой? – увещевала Анна молодую супругу поэта. – Если бы даже муж ваш и действительно любил сестру, как вам угодно непременно думать, – настоящая минута не смывает ли всё прошлое, которое теперь становится тенью, вызываемой одним воображением и оставляющей после себя менее следов, чем сон. Но вы – вы владеете действительностью, и всё будущее только перед вами».