Лара Вейн – Александрит (страница 1)
Лара Вейн
Александрит
Пролог
Третьи сутки они шли вверх по реке, и третьи сутки река не давала им ничего, кроме холода.
Вода в этом притоке Оки была такой прозрачной, что дно казалось ближе, чем было на самом деле. Света поняла это в первый же день, когда шагнула с валуна, рассчитывая уйти по колено, и ушла по пояс. Глеб хохотал так, что эхо долго гуляло между склонами, а Аркадий молча протянул ей руку, вытащил на берег и потом весь вечер сушил у костра её портянки, развешивая их на рогульках с такой сосредоточенностью, будто это были образцы для музейной витрины.
Теперь она уже не ошибалась. Ноги сами находили устойчивые камни, глаз сам отличал глубокую воду от мелкой по едва заметной разнице в цвете: там, где зелень густела до бутылочной, лучше было не соваться. Двадцать четыре года, третий полевой сезон — и тело наконец начинало понимать горы раньше, чем голова.
Шли вчетвером. Впереди, ведя в поводу двух навьюченных лошадей, шагал Доржи — сойот из Орлика, сухой, невысокий, с лицом, которое солнце и ветер выдубили до цвета старого седла. Он почти не разговаривал, но каждое утро, прежде чем тронуться в путь, брызгал на четыре стороны чаем из кружки, и Света, комсомолка и выпускница геологического факультета Ленинградского университета, смотрела на это без всякой насмешки. В горах всё было немного иначе, чем на Васильевском острове.
За Доржи шёл Глеб Крылов, начальник отряда. Высокий, широкоплечий, с рыжеватой бородой, которую он отпустил ещё в Иркутске и теперь то и дело трогал, словно проверял, на месте ли она. Глебу был тридцать один год, он уже защитил кандидатскую, и в институте поговаривали, что на будущий год ему дадут партию. Сам он говорил об этом так, будто дело решённое. Ходил он быстро, размашисто, не оглядываясь, и у Светы порой возникало чувство, что он не ведёт отряд, а убегает от него.
Последним шёл Аркадий. Он вечно отставал: то нагибался к осыпи, то вертел в пальцах какой-нибудь неприметный голыш, подносил к глазам лупу на шнурке, хмыкал и прятал находку в холщовый мешочек. Аркадий Чернов был минералогом, на три года старше Светы — худой, сутуловатый, в очках с треснувшей дужкой, перемотанной синей изолентой. Глеб звал его «профессором», и звал не по-доброму.
Света шла посередине, между ними. Это было, пожалуй, самым точным описанием её положения в отряде.
* * *
Искали они хром. Вернее — то, что хром оставляет после себя, когда земля миллионы лет мнёт, плавит и перекладывает породы, как хозяйка тесто. Изумрудно-зелёные хромовые диопсиды, хромсодержащие гранаты, а если очень повезёт — хризоберилл. Где-то выше по течению, по расчётам Глеба, должен был выходить к поверхности контакт ультраосновных пород с гнейсами, и вода за тысячи лет должна была вынести вниз, в косы и россыпи, крупицы того, что там рождалось.
Должна была. Но три дня река приносила только кварц, слюду да серые окатыши гранита, и от этого у Глеба с каждым вечером темнело лицо.
— Ещё день, — сказал он на третий вечер, глядя в огонь. — Если завтра пусто — поворачиваем. У меня сроки.
— Выше будет каньон, — негромко сказал Доржи, ни к кому не обращаясь. — Лошади не пройдут.
— Значит, лошадей оставим.
Аркадий поднял глаза от блокнота.
— Глеб, по карте там излучина, километрах в четырёх. Широкая коса. Если река что-то и несёт, то оседать оно должно там.
— Был я на той косе вчера, пока вы с Ковалёвой пробы паковали, — отрезал Глеб. — Пустая. Галька да песок.
— Ты её прошёл или промыл?
Глеб посмотрел на Аркадия так, что Свете стало неловко за них обоих.
— Я, профессор, двенадцать сезонов в поле. Я пустую косу с берега вижу.
Больше об этом не говорили. Но ночью, лёжа в палатке и слушая, как река перекатывает камни где-то в темноте, Света думала про ту излучину. Ей почему-то казалось, что река зовёт туда — не словами, конечно, а самим своим голосом, низким, упорным, похожим на гудение натянутой проволоки. Глупость. Она перевернулась на другой бок, натянула спальник до подбородка и уснула.
* * *
Утром Глеб решил идти вверх, к каньону, — проверить, проходим ли он, — и взял с собой Доржи. Аркадию и Свете он велел остаться в лагере и разобрать вчерашние пробы.
— А излучина? — спросила Света.
— Да хоть всю перекопайте, — бросил Глеб через плечо. — Только чтобы к обеду пробы были описаны.
Пробы они описали за час. Потом Аркадий посмотрел на Свету, Света посмотрела на Аркадия, и оба, не сговариваясь, взяли лотки.
До излучины шли по береговым камням, мокрым и скользким от утренней росы. Солнце поднялось над хребтом, ударило в воду, и река вспыхнула вся разом, от берега до берега, так что пришлось сощуриться. Над водой поднимался лёгкий пар. Пахло мокрым камнем и багульником.
Коса и правда была широкая. Река, огибая скальный выступ, теряла здесь силу и выкладывала на внутреннем берегу длинный пологий язык из гальки, песка и крупных валунов. Глеб был прав: на первый взгляд — пусто. Серое на сером.
Они разошлись. Аркадий ушёл в верхний конец косы, Света — в нижний, туда, где у самой воды торчал из гальки огромный, с избу, валун, обросший рыжим лишайником. Она сама не знала, почему пошла именно туда. Ноги понесли.
Первый лоток — ничего. Второй — несколько чёрных зёрнышек магнетита, ерунда. Третий она набрала у самого подножия валуна, с той стороны, где течение, обтекая камень, выбило под ним небольшую яму, а потом, ослабев, выложило за ней тонкую плотную подушку из тяжёлого песка и мелкой гальки.
Она крутила лоток, сливая лёгкую муть, и вдруг замерла.
На дне, среди чёрного шлиха, лежало что-то зелёное.
Не яркое — нет. Глухое, тёмное, цвета еловой хвои в тени. Света наклонила лоток, давая воде уйти, и подцепила находку пальцами. Кристалл. Неправильный, обломанный, размером с крупную фасолину, с одной стороны гладкий, словно отполированный рекой, с другой — с острыми, свежими гранями.
Она подняла его к глазам. На солнце он был зелёным — чистым, прозрачным, с голубоватым отливом в глубине. Хризоберилл? Слишком тёмный. Диопсид? Слишком твёрдый: она провела им по кварцевой гальке, и на гальке осталась царапина.
— Аркаша, — позвала она, и голос почему-то сел. — Аркаша, иди сюда.
Он пришёл не сразу: сначала дошёл до воды, потом поднял голову, увидел её лицо — и почти побежал, оскальзываясь на мокрых камнях.
Пока он шёл, Света снова опустила лоток в яму под валуном. Руки делали это сами, без её участия, будто знали что-то, чего не знала она. Песок, вода, круговое движение — и на дне второй кристалл. Чуть крупнее первого. Почти такой же формы. Она взяла его другой рукой, поднесла к первому — и оба обломка сошлись свежими гранями, как две половинки разломанного пряника. Ровно. Без зазора.
Это был один камень. Когда-то — может быть, тысячу лет назад, а может быть, прошлой весной, в половодье, — река ударила его о валун и расколола надвое. А потом, словно пожалев, положила обе половинки рядом, в одну и ту же яму, под один и тот же камень.
Аркадий опустился рядом с ней на корточки. Взял одну половинку, долго смотрел через лупу. Потом поднял на Свету глаза, и за стёклами очков в них было что-то, чего она прежде никогда у него не видела.
— Света, — сказал он очень тихо. — Ты знаешь, что это?
— Догадываюсь, — прошептала она. — Но боюсь сказать.
— Скажи.
— Александрит.
Аркадий кивнул.
Слово повисло над водой. Александрит — камень, который нашли на Урале в тысяча восемьсот тридцать четвёртом году и назвали в честь наследника престола. Днём — зелёный, при свечах — красный. Камень, который в коллекции их института был представлен тремя мелкими мутноватыми зёрнами, и над теми зёрнами тряслись. А здесь, на её ладони, лежали две половинки кристалла такой чистоты, что сквозь них можно было бы читать.
— Но здесь же не может быть… — начала Света.
— Значит, может, — сказал Аркадий. — Значит, где-то выше. Глеб был прав насчёт контакта, только искал не там. И косу эту он не промыл.
Света сжала камни в кулаке. Сначала они были холодными, как речная вода, — а потом, через несколько секунд, она почувствовала, что они теплеют. Быстрее, чем могли бы согреться от руки. Будто внутри у каждого зажгли по маленькой спичке.
— Аркаша, — сказала она и сама удивилась своему голосу. — Он тёплый. Он… живой.
Аркадий не засмеялся. Он вообще никогда над ней не смеялся.
* * *
Глеб вернулся под вечер — мокрый, злой, с ободранными ладонями. Каньон оказался непроходим, а Доржи наотрез отказался вести лошадей по карнизу над водой. Глеб сел у костра и долго молча пил чай из закопчённой кружки. Только когда кружка опустела, Аркадий сказал:
— Глеб. Покажи ему, Света.
Она развернула платок.
Солнце уже ушло за хребет, лагерь лежал в синей тени, и единственным светом был костёр. И в этом свете — Света даже вздрогнула — камни были не зелёными. Они были красными. Густо, тяжело красными, как кровь, проступившая из царапины. Огонь плясал в них, и казалось, что он не отражается в камне, а горит внутри.
Доржи, сидевший поодаль, коротко сказал что-то на своём языке и отвернулся.
Глеб смотрел долго. Потом взял одну половинку, повертел в пальцах, провёл ногтем по свежему излому.
— Где? — спросил он.
— На косе, — сказала Света. — Под большим валуном, у самой воды.