Лара Кандрашова – Дневники Амазонки (страница 5)

Рядом со мной опять оказалась компания африканцев-иммигрантов – они тоже кому-то звонили. Мне, конечно, было слегка не по себе, потому что их было много, и они сильно выделялись на общем фоне. Но я рассудила, что эти люди, как и я, приехали в Италию за лучшей жизнью, и я такая же чужая здесь, как и они.

– Простите, пожалуйста, у вас не найдется монетки, чтобы сделать один звонок? – спросила я у африканцев, не обращаясь ни к кому конкретно и особенно не рассчитывая на успех. – Я только что приехала, и мне нужна помощь.

– Монетки? Да, конечно, – один из мужчин тут же выгреб из кармана горсть мелочи. – Давай, помогу тебе набрать номер.

Я продиктовала номер Пьера, и вскоре в трубке раздался его голос.

– Pronto?

Я тогда еще не говорила по-итальянски, но несколько слов выучить уже успела. И немедленно использовала почти весь свой небогатый словарный запас.

– Sono io. Sono arrivata.

(Это я. Я приехала.)

Он был недалеко. Он очень ждал.

Пьер примчался за мной через несколько минут на кабриолете «Порше», и, сидя рядом с ним на переднем сиденье и подставляя лицо солнцу, я подумала, что у меня все будет хорошо. Все было так, как я и представляла. Пьер, кабриолет, солнце, Италия. Я тут же воспользовалась мобильным телефоном Пьера и позвонила родителям, сообщив, что добралась, и все в порядке. Мы ехали домой.

Пьер снял для нас небольшую квартиру в маленьком городе на севере Италии в провинции Модена. Из «достопримечательностей» там были фабрика Ferrari, предприятия по производству сыров, бальзамического уксуса, винный завод, где делали ламбруско, и другие винодельни.

Неподалеку от нас жили пожилые родители Пьера, с которыми он был не в лучших отношениях. Для меня это было странным – ведь в моей семье всегда царила совершенно иная атмосфера, да и с моими родителями он вел себя совсем иначе. Отец и мать Пьера были очень приятными и милыми людьми, которые терпеливо и с любовью сносили все его капризы. А этих капризов было предостаточно. Пьер вел себя как избалованный ребенок, хотя ему на тот момент уже перевалило за 45 лет.

Его мать, как типичная итальянка, очень старалась угодить любимому сыну. Она готовила потрясающие блюда, но Пьер все время ворчал, всячески выражал свое недовольство и даже не хотел садиться с родителями за один стол, когда мы, придерживаясь традиции, приходили к ним в гости на обед. Для итальянцев такое отношение к старшим членам семьи, мягко говоря, не типично, и эта черта характера моего будущего мужа мне очень не нравилась.

Кстати, его родители очень тепло отнеслись ко мне, и я старалась отвечать им взаимностью. Я с удовольствием приходила к ним на обед, помогала готовить и накрывать на стол, болтала с ними о разных пустяках. Пьеру же я предложила есть в одиночестве, если ему так хочется. На этой почве у нас с Пьером начались первые размолвки. Он узнал, что я тоже могу показать характер и не обязательно буду послушной «русской женой».

Ко всему прочему, оказалось, что Пьер слишком уж любит вино и нередко может переусердствовать с его дегустацией. Выпив, он то начинал скандалить, то превращался в маленького ребенка, которому хочется, чтобы его пожалели. Поначалу это происходило редко, потом – все чаще и чаще. Пока не превратилось в настоящую проблему.

Мы еще не были женаты, но я уже оказалась в роли жены Пьера. Мы спали в одной постели, мне приходилось всячески под него подстраиваться и исполнять супружеский долг. Странно, но происходило все это на автомате – как будто тело было само по себе, а сознание в это время находилось совершенно в другом месте. От Пьера это, конечно, не укрылось – он прекрасно видел, что я его не люблю, и он не привлекает меня как мужчина, однако его это не смущало. Он получил то, что хотел – молодую девушку, полностью зависящую от него. То, зачем он и приезжал в Минск.

Пьер сказал, что я его почти законная жена, а значит, он имеет право на все, что хочет. С моей точки зрения это выглядело так, будто я, вступая в брак, превращалась в его собственность, которой он мог распоряжаться безраздельно. Сейчас я понимаю, что надо было бежать из этих отношений и от этого человека. Но тогда мне было 18 лет, и я ничего не знала о «нормальной» семейной жизни. И мне казалось, что все нормально.

Сам Пьер нравился мне все меньше, вопреки народной мудрости «стерпится – слюбится». Конечно же, я испытывала к нему благодарность за то, что он дал мне шанс изменить мою жизнь в лучшую сторону, и хотела чем-то отплатить ему за это, чувствовала ответственность перед ним. Но, в то же время мне было тяжело находиться с ним рядом, так как его непростой характер, не проявившийся в полной мере во время его пятидневной поездки в Белоруссию и в те несколько недель, что мы общались по телефону, начал раскрываться во всей красе.

Как выглядела моя жизнь в Италии? Ее вряд ли можно было сравнить с идеальной жизнью местных богачей, но все-таки она заиграла совсем другими красками. Пьер почти сразу же купил мне мобильный телефон, и я смогла созваниваться с родителями и подругами, когда мне хотелось с кем-то поговорить. Они с удовольствием слушали, как я живу в маленьком гламурном городке в Италии, хожу по дорогим магазинам с мужчиной, к которому приехала как невеста, покупаю новую одежду и косметику. Кстати, именно в Италии я кардинально сменила стиль – пошла в салон красоты и покрасила волосы в яркий блонд, изумительно сочетающийся с моими голубыми глазами. Внешне я стала другой, но внутри все еще оставалась той девочкой из бывшего СССР, которая привыкла выживать в любых условиях и довольствоваться тем минимумом, который у нее есть.

Маме я говорила, что все в порядке, хотя и упоминала об алкоголизме Пьера, его ссорах с родителями и сложном характере. Она отвечала, что сложно всем парам, и с возрастом я это пойму. Мне оставалось только верить ей и учиться сглаживать острые углы. Как бы там ни было, тогда все эти вещи казались мне не стоящими того, чтобы портить мою итальянскую сказку.

Пьер гордился мной, как красивой вещью. Я была дорогой безделушкой, которую он мог себе позволить. Мы постоянно ходили по ресторанам – я наконец-то попробовала мидии в заведении на берегу моря, о которых он говорил в Минске. На уикенд мы ездили в разные города. Я наконец-то по-настоящему побывала в Венеции, и в этот раз было все – и каналы, и гондолы, и концерт музыки Вивальди в холле самого роскошного отеля. Затем Пьер свозил меня во Флоренцию и в Рим, мы провели отпуск на Адриатике. Он водил меня во всевозможные аквапарки, дельфинарии, на аттракционы, как будто стараясь дать мне как можно больше новых впечатлений. Конечно же, Пьер делал все это и для себя, чтобы немного разнообразить свою жизнь и вырваться из рутинных будней директора фабрики. Я много фотографировала, потом проявляла снимки и отправляла их домой, чтобы поделиться с родителями кусочком своей новой жизни.

Подруг, которые остались в России и Белоруссии, мои рассказы приводили в восторг, а мне одновременно было радостно и грустно – с одной стороны – ново, интересно, а с другой – я понимала, что не хочу такой жизни.

В руках Пьера я была игрушкой. Он нашел то, что искал: молодую красивую жену, русскую куколку – bambolina russa, как он часто любил говорить. Пьер верил, что сможет удержать меня в своей жизни навсегда.

В моей жизни до Пьера было не так много подарков судьбы, и, конечно, мне нравилось новая жизнь. Золушка превращалась в принцессу.

Я была желанным клиентом в лучших бутиках города. Мой гардероб ломился от джинсов Гуччи, костюмов D&G, многочисленных туфелек и сапожек, сумочек из крокодиловой кожи. Тогда у меня и мысли не возникало, что ради этих сумочек и ботильонов крокодилов вообще-то убивают. Я просто плыла по течению, и у меня не было никакого плана, что делать дальше.

Мои дни были похожи на непрекращающийся праздник – благодаря поездкам в новые места, шопингу, недоступным мне ранее развлечениям я испытывала эйфорию. Но, поужинав в ресторане, мы с Пьером возвращались в нашу квартиру. В нашу спальню. В нашу постель. И я снова и снова закрывала глаза, уносясь сознанием куда-то далеко отсюда. Я знала, что нужно просто подождать несколько минут, и жизнь снова станет легкой и приятной.

Когда утром в понедельник Пьер уходил на работу, не было на свете никого счастливее меня. Я знала, что впереди у меня целый день без него – день, который я могу прожить так, как мне хочется. Пьеру не слишком нравилось то, чем он занимался, и я постоянно слушала его жалобы о том, как он устал каждый день присутствовать на фабрике, и как ему нужно придумать повод для ухода на длительный больничный или в оплачиваемый отпуск по семейным обстоятельствам. Думаю, дело было вовсе не в усталости, а в том, что он не хотел ни на секунду оставлять в одиночестве свою «русскую куколку».

Я не слишком интересовалась тем, что он делает и сколько зарабатывает. Только со временем я узнала, что Пьер был не слишком на хорошем счету у коллег и акционеров – он банально со всеми перессорился, не сумев удержать в узде свой скверный характер. Тратил он куда больше, чем зарабатывал, и, так как привык жить на широкую ногу, почти влез в долги. Помимо зарплаты, Пьер забирал себе и почти всю пенсию своих родителей, проматывая и ее тоже. Все ради того, чтобы ни в чем себе не отказывать, а заодно пустить пыль мне в глаза.