Лара Дивеева – Только бы не (страница 10)
Увлекшись, Таль вжимает меня шрамами в стену и слизывает гримасу боли с моих губ.
– Я так тебя хочу! – шепчет. – Здесь не место, но я должен почувствовать, какая ты там внизу. Я сейчас взорвусь к чертям… – Щелчком расстегивает пуговицу на моих джинсах и запускает руку внутрь. Второй рукой подхватывает мое бедро, трется о его внутреннюю поверхность. Глаза Таля теряют фокус, лицо розовеет. Он дорвался до желанной цели и готов войти в меня прямо здесь, в закутке грязного двора. – Прости, я не должен так… – шепчет, но при этом трется все сильнее, давится словами, смесью нежности и признаний. – Я сейчас… Гера, дотронься до меня… черт, я кончил как пацан…
Послушно ласкаю его. Таль хрипит мне в ухо, мои волосы прилипают к его влажному рту.
Его пальцы все еще во мне, там, где саднит. Там, где нет и не будет ни капли влаги.
– Клянусь, я даже в юности не позволял себе такого… что ты со мной делаешь? – Таль целует меня, смущаясь. – В следующий раз я все сделаю правильно и доставлю тебе удовольствие.
Увы, у него не получится, но я и не ищу удовольствий. Душ
Таль обещает, заверяет, целует, и я улыбаюсь в ответ.
Потому что я хочу ему верить.
Я хочу его любить.
А еще я хочу, чтобы Таль поскорее уехал. Он уговаривает меня бросить дела и поехать к нему домой, но я придумываю отговорки и прощаюсь. Как только он уезжает, я бегу домой, не чувствуя ног, не думая. Сейчас я не могу мыслить рационально, я просто бегу.
Вбегаю во двор и вижу… ЕГО. Нежеланного гостя. Он знал, что я избавлюсь от Таля и вернусь, поэтому не сдвинулся с места. Так и сидит посередине скамейки. Смотрит на меня, строгий, серьезный, замотанный в осуждение.
Набираю полные легкие воздуха и бегу прямо к нему. Хочу с разбега разбиться о его грудь, выкрикнуть в его лицо всю агонию, как будто он сама судьба.
Он следит за моим приближением с каменным лицом.
До скамейки остается не больше пяти метров. Я невменяема, вот-вот впечатаюсь в него на полной скорости. Убью и его, и себя. Зрение сужается тоннелем. В порыве бега я не замечаю, что так и не застегнула пуговицу джинсов. Молния разошлась, и с каждым рывком они сползают все ниже.
Охранники хватают меня под руки, и я бьюсь, как парус на ветру. Изгибаюсь бешеной дугой перед невозмутимым мужчиной. Свитер задирается, и мужской взгляд спускается по обнаженному животу до расстегнутых джинсов, до кружева трусиков в раскрытой ширинке.
Я замираю, повиснув дугой.
Чужой, нежеланный взгляд хлыстом обжигает мой живот. Он словно видит отпечатки чужих пальцев, вниз, вглубь, до сухого мертвого места внутри. Сжигает чужие следы взглядом, сдирает запачканную кожу. Живьем.
С усилием подняв мрачный взгляд, он смотрит на мою правую руку, которой я ласкала Таля. Он не может об этом знать, но… знает? За нами следили?!
Назло ему потираю подушечки пальцев друг о друга. Он морщится.
– Отпустите ее! – приказывает. Осмотрев двор, охранники послушно отходят в сторону.
Я не двигаюсь. Ноги парализовало, связало, спутало невидимыми стеблями, тянущими меня под землю. Бахрома сползающих джинсов утопает в грязи. Внутри ураган чувств, но я не знаю, что с ними делать, поэтому молча встречаю мужской взгляд неопределенного цвета и содержания.
– Помогло? – спрашивает он, кивая на мою расстегнутую ширинку.
– Убирайся отсюда и больше никогда не возвращайся! – Мои злые слова врезаются в тишину двора.
– Неужели ты думаешь, что похотливый сосунок справится с твоим прошлым?
– Это не твоего ума дело!
– Не справится! Он не видит дальше конца своего члена!
– Не смей! – Шагаю к нему, мой крик разносится по двору. Охрана настораживается, но я останавливаюсь по собственной воле. Всем телом упираюсь в невидимую стену прошлого.
Он резко поднимается на ноги. Его ничто не сдерживает, ни в словах, ни в действиях. А я словно в путах, в шоке. Я так близко к прошлому, что не могу дышать.
Глядя мне в глаза, он протягивает руки и застегивает мою ширинку. Вслепую возится с пуговицей, и от прикосновения теплых пальцев дрожат мышцы.
А потом он достает носовой платок, отутюженный, только вышитых инициалов не хватает. Не разрывая взгляда, он вытирает мои пальцы. Сжимает слишком сильно, трет, словно пытается содрать кожу, коснувшуюся другого мужчины. Потом, брезгливо поджав губы, запихивает край платка в карман моих джинсов. Ткань колышется на ветру белым флагом капитуляции.
Он обо всем знает, словно видел нас с Талем собственными глазами.
– Похотливый сосунок тебе не поможет, – выдает вердикт. – Таким, как он, срывает крышу от любой недоступной бабы, и они гонятся следом, пока не получат свое. Он никто, тряпка, пустое место. Я надеялся, что ты образумилась, но увы. Когда наиграешься, сообщи!
Достает из кармана визитку. Указательным пальцем поддевает верх джинсов вместе с трусиками и засовывает визитку внутрь. Картонные углы покалывают кожу.
А потом он уходит.
И тогда я просыпаюсь от гипноза и рвусь вслед за ним. Поскальзываюсь в грязи, почти падаю. Будто двигаюсь в замедленной съемке, и в каждом кадре – безуспешный рывок к обидчику, чтобы растерзать, наказать за гадкие слова и поступки. Он презирает мою боль, мою жизнь. Ломает меня каждой встречей. Отпускает меня, потом находит и ломает снова. Он не верит, что я выживу. Не верит, что я справлюсь.
Он знает, что я бегу за ним, но не оборачивается. Не боится удара в спину. Садясь в машину, бросает: – Одумаешься, сообщи! – и дает отмашку шоферу.
Бессердечный. Несправедливый. Холодный. Ненавистный.
Мужчина, не дающий мне покоя. Мэр моего города. Отец моего ученика.
Дмитрий Волинский.
Я слежу за удаляющейся машиной, потом кидаю визитку в грязь, втаптываю ее, втираю до черной массы.
Никогда ему не позвоню.
Только в подъезде, в его смрадной одинокой тишине я прихожу в себя. Марево гнева рассеивается, и постепенно просыпается разум. Выйдя обратно во двор, я выкапываю визитку из липкого месива, рву ее на части и несу домой в грязной руке. Не хочу оставлять улику. Свидетели нашей встречи могут ее достать. Могут узнать многое, мое прошлое.
Проходя мимо скамейки, бросаю на нее горсть грязи, чтобы он больше туда не сел. Чтобы не вернулся.
***
Я докажу, что Волинский неправ.
С этой мыслью я вхожу домой, с ней же ложусь спать. Таль не похотливый сосунок, он настоящий мужчина. Да, он порывист и настойчив, но разве плохо бороться за желаемое? Таль заботливый, страстный, он искренне хочет мне помочь.
Будто в подтверждение моих мыслей приходит сообщение.
Когда я спускаюсь вниз, ежась от ночной свежести, Таль уже держит шлем наготове. Даже предлагает помочь с уборкой, но я отказываюсь. Пока я работаю, он спит, прислонясь к дереву, потом отвозит меня домой. Мы заходим в подъезд, и я вижу немой вопрос в его глазах.
Я в нерешительности, и тогда Таль проводит кончиками пальцев по моей щеке и улыбается.
– У меня крыша из-за тебя поехала. Я уж было отчаялся, и тут ты призналась, что я тебе нравлюсь… вот я и сорвался. Прости дурака!
Таль улыбается. Если я попрошу, он уйдет, не станет настаивать.
Смотрю на пустую скамейку перед домом. Комки грязи все еще на ней, лежат напоминанием и предупреждением.
Я должна сделать выбор: либо я доверяю Талю, либо нет. Если доверяю, тогда скажу ему правду, и мы со всем справимся вместе. А если не смогу довериться, то придется уехать. Денег мало, но придется.
Бежать или довериться. Довериться или бежать.
Глядя на скамейку, я принимаю решение. Оно дается с трудом, со странным щелчком внутри, будто лопнул канат страховки.
Я веду Таля в свою комнату.
От волнения словно ступаю по облакам, не чувствую ног. Я бы не решилась на близость с Талем, если бы не вчерашняя стычка с Волинским. Если бы он не оскорбил Таля, не назвал его похотливым сосунком, я бы еще долго сомневалась. Я делаю это назло Волинскому, но подавляю эту мысль, прячу крамольную правду туда, где не слышу ее занудный голос.
Таль не похотливый сосунок, он действительно хочет мне помочь. И меня хочет. Всю. До конца.
Мы крадемся в квартиру, чтобы не разбудить хозяйку. Пока я принимаю душ, Таль устраивается в моей постели.
Я возвращаюсь в комнату, мои руки дрожат. То, что сейчас произойдет, может стать началом нового, концом прошлого и отпущением грехов. Я готова к этому.
За окном утро. Я поменяла часы работы, и сейчас уже семь утра. Талю давно пора на стройку, однако он не торопится. Лежит поверх одеяла полностью одетый, ведет блестящим взглядом по моим влажным после душа ногам и ждет.
А я смотрю в окно, чтобы убедиться, что на скамейке никого нет. Или, наоборот, я хочу, чтобы Дмитрий снова оказался там, и тогда я закричу во весь голос.