Лара Дивеева – Только бы не (страница 12)
– Другие люди обернулись против меня, – отвечаю сухо.
Таль хотел помочь, но, столкнувшись с правдой, потерял ориентацию. Настолько, что до боли сжимает мое плечо и смотрит беспомощным, потерянным взглядом. Он надеется, что я помогу ему справиться с его собственной реакцией на мое прошлое.
Мужчина, в котором я ищу спасение, ждет помощи от меня.
И тогда я просыпаюсь от самообмана и мысленно прощаюсь с лежащим на мне мужчиной. А ведь я знала, что он не выдержит, не выдюжит. Что он мальчишка в душе. Понравилась девушка? Реши ее проблему и стань ее принцем. Но он напоролся на проблему, которая ему не по зубам, и теперь хочет отстраниться, сбежать от меня, потому что не готов к такому. Это слишком.
Он хочет сбежать, но не может, потому что знает, что сам напросился и вытянул из меня откровения, и поэтому ему неловко. Было бы лучше, если бы он ушел с честным: «Извини, это для меня слишком», но он не может. Слишком долго меня уговаривал, слишком многое обещал, и от этого ему в разы хуже. Его дыхание учащается, становится глубже, но это не возбуждение. Это осознание, мысли, образы, взрывающие его нутро. И вопросы. Жуткие, душедробительные вопросы, рвущиеся из него сквозь стиснутые зубы.
Была ли я близка с мужем.
Где он находил жертв.
Что делал с ними.
И многое, многое другое.
А в центре всего, как психоделическая вишенка на кошмарном торте, меняющая сознание и всю твою жизнь, – главный вопрос из всех…
Десятки людей, даже самых близких, твердили одно и то же: что я
Таль не оригинален, он такой, как все.
– Как ты узнала? – спрашивает хрипло.
– От полиции.
– И ты ни о чем не подозревала? – Он мне не верит, я вижу это в его глазах. Физического влечения недостаточно, чтобы безоговорочно доверять человеку, поэтому он сомневается.
Мое нутро затягивается льдом. Еще немного, и чувства впадут в спячку, и тогда я смогу перенести любую боль. Увы, даже друзья и родственники задали этот вопрос и не раз. Любящие и любимые люди допустили возможность того, что я знала о таком ужасном преступлении, но молчала.
Вес Таля давит на меня, затрудняет дыхание. Кожа сжимается, становится мала, слишком чувствительная и тяжелая. Вырваться бы, вылупиться из нее, стать кем-то другим, потому что собой быть невыносимо.
– Нет, я ни о чем не подозревала.
– Ну… тогда тебе тяжело было о таком узнать… особенно если твой муж казался нормальным…
Глаза Таля расширены, и он вроде здесь, рядом, а на самом деле далеко в своих мыслях. На дне его взгляда шок. Заметив свою наготу, он вздрагивает. Хоть он и не был во мне, все равно рефлекторно проводит по члену рукой, стирая частички меня. Мои отравленные, грязные следы.
Стрельнув в меня виноватым взглядом, наспех натягивает боксеры.
– Как он находил жертв? Что он делал… куда ходил… где…
Мое тело обмякло на постели, сдавшись безысходности.
– Гера, не молчи! Ты не можешь обрушить на меня такую информацию, а потом закрыться!
Теперь, когда мысли Таля движутся полным ходом, он требователен и груб. С силой сжимает мои плечи, надавливая на шрамы. Он не справляется с масштабом моей беды, с нашей близостью, с тем, что он хочет меня, а я…
Чужой грех отпечатался на мне клеймом.
– Не молчи, Гера!
Приходится найти в себе силы заговорить, от страха, что Таль разбудит хозяйку.
– Оказывается, существуют люди, продающие своих детей. Сергей много ездил по работе и… договаривался. Покупал.
Таль пытается переварить информацию, но не может. Никак. И я его понимаю.
– Если он договаривался, значит, были доказательства в компьютере, в его почте. Неужели ты не видела?
Мое нутро взрезают кривым, ржавым ножом. Я уже отпустила Таля, уже почти отключилась. Дышу по инерции и отвечаю тоже.
– В домашнем компьютере ничего не нашли. У него свое небольшое издательство. Он работал допоздна и там… он использовал рабочий компьютер.
– А куда он ездил по работе?
– В магазины и на книжные ярмарки.
– Какие книги он издавал?
– Детские, – давлюсь этим словом.
Взгляд Таля кажется наэлектризованным, во влажной глубине блестящими точками кружат страшные мысли. Броуновское движение.
– А сейчас он где?
– Он умер в тюрьме, ему помогли покончить с собой.
Несколько секунд Таль думает о значении этой фразы, потом кивает.
– Да, я слышал, что в тюрьме таким достается. – Встречается со мной взглядом и вымученно улыбается. – Значит, все закончилось… это хорошо.
Для меня ничего не закончилось и никогда не закончится. Это не то прошлое, через которое можно перешагнуть. Особенно учительнице, обожающей детей. С моими учениками ничего плохого не случилось, но…
– Все хорошо, что хорошо кончается. – Таль кривит рот, в его улыбке столько лжи, что становится горько во рту. Он видит мою беспомощность и нехотя целует меня, его губы как мятая бумага.
Внезапно он замирает. В его воображении разворачиваются очередные яркие картины.
– Вы с ним… были близки… – хрипит.
– Да.
Я с ним, он со мной, мы вместе. Да–да–да. В народе это называют «счастливый брак».
Таль силится сглотнуть. Взгляд бегает по комнате, ищет, где приземлиться, только бы не на мне, не на моем теле, запачканном прикосновениями монстра.
Таль смотрит на дверь, щурится, двигает губами. Сейчас он ненавидит себя за настойчивость, за то, что добивался меня изо всех сил. Он хочет уйти.
Внутри меня закипает ярость. Я с трудом сдерживаю крик: «Да, я была с мужем, он касался меня здесь, и здесь, и там тоже. Везде. Ты не найдешь и сантиметра моего тела, не загаженного его прикосновениями. Я прокаженная, вся, но я жертва. Не преступница, а жертва!»
– Тебе, наверное, тяжело это вспоминать.
Наверное? Лучше бы он молчал или просто ушел без слов.
Таль стыдится своей реакции. Он так хотел быть героем, который решит мои проблемы, что сдаться, не дойдя до финиша, – большой удар для его самолюбия.
– Все хорошо! – врет он. Рывком прижимает меня к себе, прячет лицо в изгибе шеи и жадно целует. Жадно врет. – Ты просто женщина, которой не повезло. Вытянула дурную карту в игре под названием жизнь.
От избитой фразы становится плохо. Я даже не пытаюсь обнять Таля, не помогаю ему притвориться, что все хорошо. Он яростно трется о меня, но эрекции нет. Я не сопротивляюсь. Пусть использует мое тело, чтобы обмануть себя, но я уже знаю правду: Талю не по силам вынести мое прошлое, как, впрочем, и мне самой. Дмитрий Волинский это предвидел, да и я тоже, но все равно задыхаюсь.
Таль резко отстраняется, хватается дрожащей ладонью за волосы. Я столько раз пережила панику, что странно наблюдать ее у другого человека.
– Куда он ездил на ярмарки? – Голос Таля скрипит сквозь спазм в горле.
Прохладный воздух комнаты холодит обнаженную грудь, но я отвечаю спокойно, как будто не лежу голая в момент очередного страшного суда.
– Мы жили в нескольких часах езды отсюда, но муж ездил по всему региону.
– Какие книги он продавал?
– Я уже говорила, детские.
– Какие детские?! – кричит.
– В основном, интерактивные.