Лао Шэ – Двое в Лондоне (страница 3)

– Я же говорю, что обращался, и не раз, но квартиры все неподходящие. А у вас на третьем этаже как раз три комнаты: каждому по спальне плюс третья общая, своего рода кабинет. Как хорошо!

– Но, отец Ивенс… – Вдова вытащила из кармана платочек и вытерла губы, хотя вытирать их не было никакой необходимости. – Вы думаете, я позволю, чтобы в моем доме варили крыс?

– Китайцы не… – Пастор хотел сказать, что они не едят крыс, но подумал, что такое прямое заявление обидит хозяйку и она совсем заартачится. Не лучше ли сменить тон? И он спешно поправился: – Я специально предупрежу их, чтобы они не ели крыс! Миссис Уэндел, я не смею больше занимать ваше время; давайте так договоримся: вы возьмете их на одну неделю, а если они будут вести себя плохо, выдворите. Что же касается квартплаты, то назначайте ее сами. В гостинице они жить не могут, там сами знаете, какой народ, я не хочу, чтобы они с ним сталкивались. Все мы христиане и должны уметь терпеть, так что пойдите им навстречу!

Женщина чесала болонку под подбородком и долго молчала, прикидывая, что лучше: получить несколько лишних монет или решительно отказаться от поджигателей, убийц и пожирателей крыс? Но прийти к окончательному выводу она так и не могла. Чувствуя, что пастор томится от неизвестности, вдова машинально произнесла:

– А опиум они не курят?

– Нет-нет! – воскликнул пастор.

Миссис Уэндел задала еще множество вопросов, извлеченных ею из романов, фильмов, пьес и миссионерских отчетов о Китае; ей очень хотелось, чтобы вода спала и камни выступили. Но вскоре она раскаялась в этом: ведь ее любопытство фактически свидетельствовало, что она уже согласилась сдать комнаты.

– Спасибо вам, миссис Уэндел! – улыбаясь, молвил пастор. – Итак, договорились! Я думаю, в неделю вам стоит брать по четыре фунта пятнадцать шиллингов, с завтраками и ужинами.

– Только пусть не лезут в мою ванну!

– Правильно! Я предупрежу их, чтоб мылись в бане.

Сказав это, пастор, даже забыв погладить болонку, схватил пальто, шляпу и убежал. Только на улице, найдя укромное местечко, он отдышался:

– Черт бы ее драл! Из-за двух паршивых китайцев…

Отец и сын Ма сели на пароход в Шанхае и доплыли до Лондона без всяких пересадок. За сорок дней путешествия Ма-старший всего один раз вылез на палубу, поглядел вокруг мутными от качки глазами и, не говоря ни слова, вновь скрылся в каюте. Во второй раз он вышел уже тогда, когда корабль спокойно стоял в лондонском порту. Младший Ма оказался гораздо сильнее отца и немного пострадал от морской болезни лишь возле Тайваня, а после Гонконга и вовсе привык.

Облик младшего Ма мы уже описали, только на корабле он был менее худым, да и брови не хмурились так печально. Он впервые ехал за границу, все казалось ему новым и интересным. Опершись о перила, Ма Вэй стоял на палубе, подставив раскрасневшееся лицо морскому ветру, и его мысли играли, точно волны.

Ма-старшему было чуть больше пятидесяти, но он нарочно напускал на себя старообразный вид, как будто в пятьдесят лет человек уже и травинки не может поднять, а должен только есть и спать. Каждый лишний шаг вырастал для него в проблему. Он был чуть ниже своего сына, но значительно упитаннее его. Круглое лицо, мохнатые брови, черные усики, лишь немного поседевшие за последние год-два. Глаза такие же большие, блестящие и красивые, как у сына; на носу – очки в агатовой оправе. Он не был ни близорук, ни дальнозорок, а носил очки только для важности и солидности.

Ма Цзэжэнь, как его звали, в юности учился в английской школе при христианской миссии, знал немало английских слов, владел и грамматикой, но во время экзаменов вечно получал не больше тридцати пяти баллов из ста. Иногда, раскрыв англо-китайский словарь, он увлекал в тихое местечко какого-нибудь отличника и предлагал ему: «Давай посоревнуемся, спросим друг друга по пятьдесят английских слов! Посмотрим, кто кого!» Отличник нередко оказывался посрамленным, и Ма гордо удалялся со словарем под мышкой, мурлыча под нос победную песенку. После этого результаты экзамена для него уже ничего не значили.

Он был уроженцем Кантона, но с детства жил в Пекине и всем говорил, что он пекинец. Только когда в цену вошли три народных принципа южанина Сунь Ятсена и кантонское правительство расширило свое влияние, Ма Цзэжэнь стал писать на своих визитных карточках, что он родился в Кантоне. Окончив миссионерскую школу, он тут же женился и зажил совсем неплохо благодаря родовому наследству и помощи старшего брата. Несколько раз он пытался стать письмоводителем министерства просвещения, но во время конкурса проваливался на сочинениях и был вынужден отказаться от своей мечты. А для занятий иностранными делами он недостаточно владел английским. Кто-то рекомендовал его преподавать английский в школе, но Ма Цзэжэнь был слишком горд, чтобы взяться за школьную указку.

От безделья Ма начал тайком ходить по публичным домам, возвращался поздно и на этой почве частенько ссорился с супругой. К счастью, это происходило ночью, так что посторонние почти ничего не слышали. Порою он даже закладывал золотое кольцо жены, но когда старший брат присылал ему денег, тут же покупал ей новое. Жена, привыкнув к этому, полушутя выговаривала ему, а он весело рассказывал ей, как в очередной раз заложил кольцо.

Ма Вэй появился лишь на четвертый год их супружества. Еще до его рождения Ма Цзэжэнь сообщил об этом радостном событии брату, прося денег и намереваясь с помпой отметить первый месяц младенца. Брат действительно прислал денег, и все их родственники и друзья вскоре съели целую гору Тайшань[2], так что даже соседские собаки долго наслаждались рыбьей требухой и свиными копытцами.

После рождения ребенка общественный статус супругов значительно повысился, и они стали считаться уже не просто супругами, а родителями. К своим родительским обязанностям они относились не слишком рьяно, но славу вкушали в полной мере. Тогда-то Ма Цзэжэнь и позволил себе не брить волосы на верхней губе, которые за два-три месяца превратились в усики. А его жена, чтобы соответствовать этим усикам, стала меньше краситься. К величайшему сожалению, когда Ма Вэю было восемь лет, она умерла – то ли от простуды, то ли от переедания. Ма Цзэжэнь очень горевал: не столько из-за того, что сын остался сиротой, сколько потому, что нельзя было добиться прославляющего ее императорского указа, какие иногда издавались в старину. По щекам безутешного вдовца все время катились слезы, так что его усики стали похожи на щетку, которой пчеловоды чистят ульи.

Деньги на траурную церемонию снова дал брат, ибо похоронить жену следовало как можно торжественнее. Эти ритуалы потребовали даже больше средств, чем день рождения Ма Вэя.

За всеми этими хлопотами печаль Ма Цзэжэня понемногу развеялась. Родственники и друзья решили женить его снова. Он и сам подумывал об этом, да не мог найти подходящей кандидатуры. Жениться во второй раз куда труднее, чем в первый. Теперь у него уже был небольшой опыт по части женщин, и он знал, что и красивую, и некрасивую жену надо кормить, причем кормить почти одинаково, так почему бы не выбрать красивую? Но много ли на свете красивых женщин? Найти подходящую оказалось трудно. Иногда он был уже близок к успеху, однако то ли кто-то шептал невесте какую-нибудь гадость, то ли сам господин Ма был слишком ленив и никчемен, но кандидатки почему-то били отбой. В другом случае ему услужливо сказали, что на носу у невесты три веснушки, как будто на костяшке домино. Брак снова расстроился: кому интересно, чтобы нос его жены сравнивали с игральными костяшками?

Было тут и еще одно обстоятельство: господин Ма мечтал стать чиновником, видя в этом единственное средство продолжить славу предков. Хотя за свою жизнь он не занимал ни одной официальной должности, мечта об этом в нем никогда не ослабевала. Жена тоже могла стать ступенькой в карьере, так что выбирать ее наобум было нельзя. Если жениться на дочери высокопоставленного лица, тесть непременно захочет тебя выдвинуть. А если… Таких «если» было очень много, но ведь предположения далеко не всегда превращаются в дела.

– Если мне удастся жениться на дочери министра, я стану, по крайней мере, начальником отдела, – говорил он своим близким.

– А у всех ли министров есть дочери и захотят ли они выйти за тебя? – отвечали ему.

Да, надежды на женитьбу и должность уплывали от него.

Когда Ма Вэй проштудировал дома «Три малых книги» и «Четверокнижие»[3], отец отдал его в миссионерскую школу, потому что при ней можно было жить и кормиться. В свободное время господин Ма и сам захаживал туда: повидать сына, а заодно поболтать с пастором Ивенсом. В результате Ма Цзэжэнь принял христианство. Все равно делать нечего, так почему бы не креститься, не ходить в миссию? Это же бесплатно! После крещения господин Ма целую неделю не играл в кости, не пил вина и даже купил сыну Библию на английском языке в красной обложке.

Когда закончилась мировая война, старший брат Ма Цзэжэня переехал в Англию, занявшись торговлей антиквариатом. Каждые три-четыре месяца он продолжал присылать брату деньги, иногда поручал ему подыскать в Пекине какой-нибудь товар. Ма Цзэжэнь с детства презирал торговцев, но был вынужден подбирать для брата всякие старинные вазочки и чашки. Отправляясь за ними на Глазурный рынок, он обязательно заходил в харчевню у Передних ворот и пропускал несколько чарок рисовой водки с жареными «треугольниками».