lanpirot – Дотла (страница 8)
В горле стоял ком от натуги, в висках стучало. Руки ходили ходуном, но я справился. Вся дохлая гоп-команда в сборе. Я рухнул на лавку, давясь кашлем и смотря сквозь пелену усталости на пять мёртвых тел. Да уж, круто началась моя адаптация в этом мире. Что же меня дальше-то ждёт, учитывая грядущие потрясения в стране?
Но, хватит рефлексий! Пока дело не сделано - совершенно не до философских рассуждений. Отдышался. Теперь нужно расставить эти «шахматные фигуры» на соответствующие «клетки доски».
Схватив Прошку под мышки, поволок его к столу. Усадил спиной к ножке, сунув в руку большую бутыль с самогоном. Пришлось разжимать окоченевшие пальцы и с силой вкладывать в них стеклянное горлышко. Потом занялся Гришкой-косым, которого пристроил возле Мишкиной матери.
После притащил с улицы колун, которым то был убит, и положил возле раздробленного затылка урода. Осмотрелся, прикидывая, как можно трактовать события, произошедшие в доме. По всем прикидкам выходило следующее: хозяин дома, насилуя, задушил Мишкину сестру, а Гришка-косой, удерживая обезумевшую мать, неосторожно свернул ей шею.
А ворвавшийся в дом и отчего-то рассвирепевший Прошка раскроил колуном голову подельника и зарубил хозяина дома топором. После чего вдрызг напился, опрокинул лампу со стола, и все сгорели. Так себе, конечно, версия – любой опытный сыскарь не оставит от неё камня на камне, но ничего другого устроить так быстро я не смог.
Если особо не приглядываться, был только один затык во всей этой истории – рана от щепки, которой я пробил Прошке глотку. Она была маленькой, «незаметной», и я надеялся, что мягкие ткани трупа в пожаре, который я сейчас устрою, сгорят дотла. Кто будет вглядываться? Может, и прокатит мой спектакль.
Закончив с «декорациями», я на скорую руку обыскал дом. Мне нужны были хоть какие-то средства для выживания. Особо много денег я у кулака не нашел, видимо он хранил их в каком-то тайнике, но что-то около трех сотен рублей я всё-таки умудрился экспроприировать.
По Мишкиным меркам это вообще была огромная сумма. Ведь рабочий в городе сейчас получал в среднем 35-40 рублей в месяц. Я нашел в сенях крепкий сидор, в который засунул хороший охотничий нож, краюху хлеба, несколько копчёных колбас, крупы и добрый кусок солонины, которые обнаружил в амбаре.
Туда же отправился и небольшой закопченный котелок – надо же будет в чём-то варить экспроприированную у кулака крупу. НУ, и ложку тоже не забыл. Но еще больше, прямо как родному, я обрадовался найденному у Фрола обрезу и патронам, которые упрятал в тот же сидор.
Так-то у чертова упыря хватало охотничьего снаряжения, но таскать его с собой было неразумно. Обрез - совсем другое дело. Итак, остался последний штрих - лампа. Я еще раз огляделся. Да, все как надо. Тяжело вздохнул и подошел к столу.
- Прости, Мишка, - хрипло пробормотал я, - что вышло так, а не иначе.
И опрокинул лампу на пол. Пламя с жадным шипением побежало по пролитому керосину, с жадностью накинулось на самогон, вытекающий из бутыли в руке Прошки. Затем стало лизать половики, взбираться по ножке стола. Языки огня потянулись к еще подающему признаки жизни телу гребаного упыря.
Я вышел на улицу, захлопнув за собой дверь. Вскоре из-под стрехи повалил густой дым, а вскоре рванет и жаркое пламя, которое скроет все следы, все свидетельства моего присутствия. Все, кроме пепла и обугленных костей.
Я сделал глубокий вдох. Воздух был холодным и чистым. Мишкина боль окончательно отступила, оставив лишь легкую, фантомную тяжесть на душе. Но это было ничто по сравнению с всепоглощающим чувством свободы. Я был жив. Я был молод. Я был свободен.
Повернувшись спиной к дому, который уже вовсю полыхал, отражаясь заревом в моих сухих глазах – норма слёз на сегодня уже выплакана, я зашагал прочь от горящего подворья кулака, навстречу своей новой жизни.
[1] Становой пристав и полицейский урядник — нижние чины и должностные лица уездной полиции в Российской империи (XIX — нач. XX вв.). Становой пристав возглавлял стан (несколько волостей), отвечая за порядок. Урядник (учреждены в 1878 г.) был его ближайшим помощником на селе, осуществляя надзор за сотскими и десятскими.
Глава 5
Сознание вернулось ко мне мучительной, раскалывающей голову болью. Сперва я не понял ничего: ни где я, ни что со мной. Сквозь сомкнутые веки бил яркий, но рассеянный свет. Воздух был густым, тяжелым и пряным — пахло дымом костра, полевыми травами и жареным мясом, от запаха которого, даже не взирая на терзающую меня головную боль, рот наполнился слюной, а в животе заурчало.
Я лежал на чем-то мягком, укрытый «лохматым» и грубым на ощупь одеялом. Под трещавшей, словно с крепкого похмелья, головой даже ощущались какие-то подушки. Где это я? С трудом разлепив веки, я попытался сесть, но мир поплыл, руки подогнулись, и я снова рухнул на подушки, издав тихий стон.
Только теперь до меня дошло, что я нахожусь внутри огромного шатра. Его высокий конусообразный свод поддерживал центральный шест, украшенный причудливой резьбой. Стены были сшиты из плотного, но основательно потертого на швах брезента и расшиты яркими, пестрыми лоскутами материи, образующими сложные, гипнотические узоры.
Сквозь прорехи в пологе пробивались лучи солнца, превращая частицы пыли, витающие в воздухе, в золотые танцующие спирали. Внутри царил уютный, обжитый хаос. На сундуках, окованных потертой медью, лежали расшитые золотой нитью подушки. С полок, сколоченных на скорую руку, свисали пучки сухих трав, связки чеснока и какие-то корешки.
Где-то в углу поблескивал медный таз, а рядом на грубой циновке стояли глиняные кувшины и деревянные миски причудливой формы. Из-за стенок шатра до меня доносились какие-то звуки: невнятная речь, громкий смех, ржание лошадей, и тягучий заунывный напев.
Голова раскалывалась, когда я попытался собрать осколки памяти в единую картину. Я, вроде бы, помнил все до мельчайших деталей. Как я, стиснув зубы, выбрался огородами из Никольского, петляя между заборами, падая в грязь, слыша за спиной громкий набат. Помнил пожарище усадьбы Фрола Кузьмича, зарево которого еще долго виднелось за моей спиной.
Помнил, как бежал через поля, спотыкаясь о распаханные борозды. Помнил, и как добрался до ближайшего леса. Помнил, как сумка с припасами и обрезом оттягивала плечо. Помнил, как всю ночь безостановочно шел, глубже и глубже уходя в чащу, стараясь убраться как можно дальше от неприветливо встретившего меня села.
Ветки хлестали по лицу, под ногами хрустел сухой хворост, и каждый звук заставлял оборачиваться и вжиматься в землю в ожидании погони. Но никакой погони не было, да и не могло быть. Просто об этом вопили Мишкины чувства, которые я временами не мог мгновенно усмирить. Я шел, пока ноги не стали подкашиваться, а в глазах не поплыли черные круги.
Я помнил, как наконец выбрался на опушку и увидел, как первые утренние лучи окрасили восток кроваво-багровым светом. Это зарево напомнило мне пожар в усадьбе, и по спине пробежала ледяная дрожь. Я почувствовал, как последние силы покидают меня.
Ноги подкосились. Я рухнул на мокрую от росы траву, судорожно вцепившись пальцами в холодную землю. Я пытался подняться, но не мог. Перед глазами поплыла темнота, густая и бездонная, которая накатила и поглотила меня без остатка. И после — ничего. Лишь пустота и небытие.
И вот теперь я здесь. В этом странном, пестром шатре, среди незнакомых запахов и звуков. Я снова попытался приподняться на локте, и на этот раз мне это удалось. Как раз в этот момент тяжелая занавеска у входа в шатер откинулась, и в проеме, очерченная ослепительным солнечным светом, появилась высокая смуглая женщина, лет сорока, в длинной цветастой юбке. Ее темные, пронзительные глаза внимательно и без испуга изучали меня.
- Дэвла! Неужто очнулся, болезный? — произнесла она хрипловатым, мелодичным голосом.
- Похоже на то… - осторожно ответил я. – Долго я так… провалялся?
Кусочки мозаики наконец-то встали на свои места, и я понял, что нахожусь в цыганском таборе. Шатры, ржание лошадей, цветастая юбка женщины, да и сама внешность незнакомки – всё это подтверждало мои догадки.
- Трин дивэ́с, - ответила цыганка.
- Три дня? – догадался я.
- Да, - подтвердила она. - Думали, отходишь уж к праотцам своим. А глядишь ты – оклемался, чяво!
- Жар плохой, лютый, тебя двое суток не отпускал, – сказала женщина, приблизившись ко мне и опустившись рядом на нары. Её движения были плавными и бесшумными. Она приложила прохладную ладонь к моему лбу, и от её прикосновения отчего-то стало спокойно, как в далёком детстве. – Бредил ты страшно. Кричал…
Она поправила повязку на моей голове, протянула руку и взяла глиняную кружку, стоявшую на низком деревянном сундуке.
- Пей! - Протянула она мне неказистую тару. - Это отвар. Он силы тебе вернёт, и боль успокоит.
Я благодарно кивнул и принял кружку. Подлечиться, действительно, не помешало б. Может, голова хоть немного пройдет. Горьковатый травяной напиток обжёг губы, но с каждым глотком по телу разливалось блаженное тепло, действительно унимая боль и разгоняя муть в голове.
Хрен его знает, чего она туда намешала, но я выпил «лекарство» до дна. Пока пил эту горькую тягучую жижу, еще раз осмотрелся. Шатёр был небогатым, но весьма уютным. На земле – пёстрые домотканые ковры и старые шкуры.