lanpirot – Дотла (страница 7)

Автоматизм, выработанный годами, включился мгновенно. Чему-чему, а реанимационным мероприятиям в своё время меня учили крепко. Я осторожно, но твердо запрокинул её голову, открывая дыхательные пути. Большим пальцем раздвинул её распухшие губы, проверяя, нет ли во рту препятствий. Чисто.

Глубокий вдох. Я зажал ей нос, своим ртом обхватил её губы и резко, с силой, вдохнул в нее воздух. Её грудная клетка, такая худая, что проступали ребра, поднялась. Я отстранился, давая сделать пассивный выдох. Он вышел со слабым пугающим сипением. Второй вдох. Грудь снова вздулась.

Затем мои руки нашли нужную точку – нижнюю треть грудины. Ладони, одна на другой, с переплетенными пальцами. Начал непрямой массаж сердца. Глубоко и ритмично, с четким интервалом, как вдалбливали до тошноты: тридцать надавливаний.

Ребра под ладонями хрустнули с противным звуком. Я почувствовал, как ломаю хрупкие кости ее истощенного тела, и внутренне содрогнулся, но не остановился. Так надо. Это цена. Если еще возможно её вытащить с того света… Воздух. Еще два вдоха. Снова тридцать надавливаний.

Кожа на ее шее и груди стала проступать синими, причудливыми разводами – посмертная синюшность, гипостазы. Кровь, перестав качаться сердцем, под действием тяжести стекала вниз. Я видел это, понимал, что это конец, но руки продолжали работать. Тридцать надавливаний. Два вдоха. Тело под моими ладонями было еще теплым, но это было тепло угасания, в котором уже нет огня жизни.

Я делал это снова и снова. Цикл за циклом. Пот заливал глаза, с губ стекала соленая смесь моей слюны и ее крови. В ушах стоял оглушительный гул, сквозь который пробивался лишь этот жуткий хруст под моими ладонями. Я не знаю, сколько прошло времени. Минута? Пять? Десять? Полчаса?

Наконец я остановился, обессиленно опустив дрожащие руки. Мои легкие горели, спину свело судорогой. Я снова приложил пальцы к ее шее, прищурился, вглядываясь в зрачки. Ничего. Абсолютная тишина. Ни единого признака жизни. Только неподвижность и нарастающая одутловатость на лице.

Она была мертва. Я опоздал. Все мои действия, весь этот ураган ярости и попыток её спасти – всё было напрасно. И тогда на меня обрушилось это. Волна такого всепоглощающего, физически осязаемого горя, что я чуть не рухнул на пол. Словно невидимый громадный кулак ударил меня под дых.

В горле встал плотный ком, сдавивший дыхание. Глаза застили слезы – не мои, чужие – Мишкины. На меня навалилось чувство полного, тотального крушения мира. Чувство вины, острое, как лезвие опасной бритвы. Я должен был прибежать раньше! Должен был защитить! Я – единственный, кто мог... Но не смог…

Это знание жгло изнутри, это отчаяние выворачивало душу наизнанку. Но сквозь этот шквал боли часть моего сознания, та, что была мной, холодно и отстраненно наблюдала. Я понимал: эти чувства, эта лава боли и вины – «фантомная» память реципиента, бывшего хозяина этого тела.

Это реакция Мишки, его «сознания» или «подсознания», все еще живущего в этих нервных окончаниях, в этом сжатом до боли сердце. Это его сестра. Его родная кровь. Его провал. Да и мой провал тоже.

Я закрыл ее глаза ладонью, заставив веки сомкнуться. Мои пальцы дрожали. А потом поднял голову и посмотрел на лежащую в углу Мишкину мать. И понял, что она тоже мертва. Я понял это по той неестественной, кукольной расслабленности её конечностей и по синеве, уже густо легшей на щеке, прижатой к полу.

Тишина в избе стала густой и окончательной, нарушаемая лишь моим тяжелым дыханием и тихим предсмертным хрипом, всё ещё исходящим от недобитка на полу. Здоровый, гад - этот урод всё ещё дышал. Но, ему совсем недолго осталось – с такой раной в начале двадцатого века выжить нереально. Да и не оставлю я ему никакого, даже самого малого шанса. Такие нелюди вообще не должны жить и плодиться!

Волна чужого, всесокрушающего горя все еще билась во мне, пытаясь подточить мой дух и погрузить в депрессию. Но безуспешно. И пусть искренние Мишкины слезы текли по моим щекам, но сквозь эту пелену горя пробивался мой холодный и непоколебимый рассудок битого-перебитого жизнью старого ГРУшника.

Интересно, как непредсказуемо действует судьба – в своем родном мире я сумел спасти троих из пожара, а здесь уже у троих пришлось отнять их никчемные жизни. Ведь эти уроды без моего вмешательства так и продолжали бы творить беззаконие. Зато теперь горя в мире станет хоть на капельку, но меньше.

Что это, действие неизвестных мне законов мироздания? Три «плюс» на три «минус». Общий «баланс жизней» не нарушен, если не брать в расчет более сотни лет, разделяющих эти жизни… Да, я забыл еще три смерти: Мишки, его матери и сестры.

Но они, похоже, должны были умереть и так, и этак, с моим вмешательством или без. В этом случае ничего не изменилось.! Я мотнул головой, отгоняя кощунственные мысли. Нет! Этак я и в Господа Бога поверю. А в нашем насквозь вещественном мире действуют только физические законы. А как же тогда я сюда попал? Все просто – некоторые из законов нам просто еще не известны. Вот так, и никак иначе!

Теперь нужно было срочно обдумать мои дальнейшие действия. Раз Мишкины мать и сестра были мертвы, это развязывало мне руки и давало большую свободу действий. Честно признаться, они стали бы для меня тяжким грузом, ведь я бы их не бросил, поскольку чувствовал за них ответственность.

Теперь этой ответственности не было. Я был абсолютно свободен в своих поступках. А ты, Мишка, извини, что я не сумел… Но я старался изо всех сил! С осознанием этого факта Мишкино отчаяние стало понемногу отступать. И я, наконец-то, почувствовал себя – собой. Кстати с такой реакцией нужно будет научиться справляться получше – иначе можно обделаться в самый ответственный момент.

Итак, перво-наперво – нужно убираться подальше от Никольского. Думаю, в Питер. Но просто так уйти тоже нельзя – приедет полиция… Урядник или становой[1] – услужливо подсказала мне Мишкина память. Я оценил насколько это удобно, ведь вжиться в окружающее меня время будет намного легче.

Гибель сразу шести человек скорее всего на тормозах не спустят. Расследование точно будет. Значит, мне надо постараться сделать всё так, чтобы это выглядело как несчастный случай.

Я медленно поднялся на ноги, окидывая избу оценивающим взглядом. Трое подвыпивших скотов притащили беззащитных женщин. Что в этом удивительного? Да ничего. Обычное дело, подсказала мне память Мишки. Этот гребаный кровопивец – Фрол Кузьмич, постоянно такую дичь творил. Только до поры обходилось без трупов.

И никто ему против ничего не мог сказать – ведь благодетель же! От голодной смерти кажный божий год сельский гнилой народишко спасает. На него ж молиться надо! А бабы чё? Ну, утрётся одна-другая-третья, поплачет в подушку – так от них же не убыло ничё.

В общем, собрались упыри, попили, погудели, учинили бля… бесчинство. Так, наверное, будет рассуждать местный следак… э-э-э… полицейский пристав, которого пришлют. А что потом? Потом они могли и поссориться. Или просто, в пьяном угаре, устроить пожар. Бывает? Легко! Опрокинули коптилку…

Мой взгляд упал на керосиновую лампу, что стояла на столе, освещая горницу мерцающим, неровным светом. Еле слышно потрескивал фитиль. Вот и ответ: вот точно такую же и опрокинули. Сколько таких случаев в необъятной Рассее-матушке? Да не сосчитать!

План сложился в голове с кристальной четкостью: пережрались самогона, уроды. Началась драка, повода уже не узнает никто. Лампа опрокинулась. Горящий керосин разлился по полу, по половикам, по деревянным полам. Ослабевшие от побоев женщины тоже не смогли выбраться. Все сгорели. Концы в воду. Чистая, ясная, и неудивительная для всех история. Оставалось лишь все правильно обставить.

Я оторвал взгляд от лампы и взглянул через окно на улицу. Там, в лужах крови, у крыльца лежали два тела – мертвые «псы» кулака-мироеда. Прошка и Гришка-косой - вспыли в Мишкиной памяти их имена. Тяжелые, бездыханные, налитые свинцом здоровенные туши. А мне их еще надо в дом затащить... Не надорваться бы, ведь я сейчас натуральный задохлик, которого и ветром качает.

Сжал зубы до скрипа. Шагнул к дверям. Первым был Прошка - тот, кого я острой щепкой уработал. Ухватил его подмышки. Потянул. Сука, ну какой же он здоровый кабан! Слабая спина предупреждающе заныла. Ноги подрагивали, проскальзывая по траве.

Я был похож на мелкого муравья, волочащего в муравейник огромную мертвую гусеницу. Каждый шаг давался с хриплым стоном, вырывавшимся из горла помимо воли. Острый запах свежей крови ударил в ноздри, забивая вонь сивухи, дешевого табака и немытого тела.

Я тащил этого дохлого ублюдка, чувствуя, как трещит каждый позвонок и как «воет» от перенапряжения поясница. Казалось, еще немного – и хрустнет что-то внутри, или лопнет. Но вот и порог. Я перевалил тушу через него, едва не рухнув сам, и Прошка с с глухим мягким стуком бухнулся на половик. Так на половике я его в горницу и отволок.

Вдох-выдох. Руки дрожат. Ноги ватные. Спина горит. Но, надо иди, за второй тушей.

С Гришкой, к счастью, было полегче. Он был суше, костистее и куда меньше весил. Я волок его на крыльцо за ноги, а его голова мерно стучала по грязным ступеням крыльца. Тук-тук-тук, словно сам дьявол стучал в двери этой избы, просясь в гости.