lanpirot – Дотла (страница 5)
Первую зиму без отца они, пусть и с трудом, но сумели выжить каким-то чудом. А вот следующая, минувшая зима выкосила голодом и сыпняком[1] и деда старика, и младших Мишкиных братьев и сестер, оставив живыми в семье Савельевых безутешную мать, самого Мишку и его старшую сестру.
Но, как бы там ни было, а жизнь продолжалась, и они смогли выжить благодаря той самой корове, пусть худой и вечно голодной, но продолжающей справно снабжать семью молоком. Лошадь же они тоже сохранить не смогли – заболевшую какой-то хворью, её пришлось забить, пока она сама не сдохла. И мясо этой бедной скотины тоже помогло им выжить этой суровой зимой.
К весне они съели запасы зерна, отложенные на посев. Отчаяние заставило Авдотью идти на поклон к местному мироеду-кулаку - Фролу Кузьмичу. Тот, раздувшись от важности, выслушал её униженную просьбу, покряхтел, сделал вид, что «вошёл в положение», и ссудил мешок подгнившей ржаной муки да немного картошки.
Пообещал так же снабдить их в посевную зерном. Взамен же взял с них кабальную расписку, и с этого дня для Мишки началась новая жизнь - жизнь батрака. Фрол Кузьмич, «войдя в положение», теперь драл с семьи Савельевых три шкуры. Мишку заставляя работать на себя с утра до ночи, нагружая самой тяжелой и черной работой.
Когда же пришла пора пахать свою убогую полоску земли, оказалось, что пахать-то и нечем. Лошади-то у них теперь не было. А в долг никто не дал, даже Фрол Кузьмич – у того и без них работы хватало на собственных пашнях. А дела у односельчан тоже шли паршиво.
Пришлось впрягать в старую разбитую соху ту самую коровенку, их последнюю кормилицу, да и самим впрягаться рядом. И без того хилая, вечно голодная животина, не приспособленная к такой каторжной работе, быстро надорвалась. Однажды, едва доволочив соху до конца поля, она рухнула и к утру издохла.
Эта смерть стала для семьи настоящей катастрофой. Ведь впереди маячила новая зима, еще более беспросветная и голодная, чем предыдущая. И не было уже сил, не было надежды. Была лишь свинцовая, всепоглощающая тяжесть отчаяния, которую я, сглатывая вставший в горле ком, чувствовал словно свою собственную.
Драма семьи Савельевых достигла своего апогея именно сегодняшним вечером, когда они всем составом заявились на подворье Фрола Кузьмича с очередной нижайшей просьбой – дать женской части семьи, хоть какую-то работу, пусть даже и самую чёрную, за еду. До нового урожая жрать Мишкиной семье было совершенно нечего.
Но им банально не повезло – деревенский мироед отправил всю свою семейку на длительный срок куда-то в город, поэтому, когда к нему пришли Мишкины женщины, он ни много ни мало, предложил его сестре стать своей наложницей. Другие, может, и согласились бы, но не Савельевы, воспитанные в строгости и вере.
Но этому ублюдку - Фролу Кузьмичу, уже вожжа под хвост попала. Плевать ему было и на веру, и на строгое воспитание – он на деревне царь и бог, и уже не раз, и не два пользовался беззащитностью местных крестьян, забитых и зашуганных им же, и его «псами».
Мишка попытался встать на защиту сестры и матери, и его убили. Не специально, нет – просто походя, эти твари с человеческим лицом, похоже, даже не заметили, что сотворили. Один из этих бородатых утырков, ожидавших у окна, отмахнулся от пацана черенком лопаты, когда Мишка попытался вцепиться в него с проклятьями, защищая свой семью.
Сильный удар пришелся точно в висок. Мальчик рухнул на груду дров, которую он сам же и колол весь день, и больше не шевельнулся. Всё это промелькнуло в моем сознании за долю секунды, оставив после себя ледяное, кристально ясное понимание происходящего.
Я не просто очнулся в чужом теле. Я занял место того, кто только что был убит. Какая-то неведомая сила соединила нас, разорвала ткань времени и пространства. Сделав его конец моим началом. С какой целью? Мне это было неизвестно.
Свинтить отсюда, как из этого тела, так и из этого времени, было решительно невозможно. По крайней мере, я не знал – как? Да и нужно ли? Ведь я опять молод и здоров… Относительно здоров, но над этим можно работать… А впереди меня ждет такое легендарное время, что и подумать страшно.
Только вот с окружающей меня ситуацией нужно было срочно что-то решать. Таких ублюдков, подобных Фролу Кузьмичу, я за свою жизнь тоже насмотрелся. Таких уговаривать и просить не имеет смысла, они понимают только один язык – язык силы.
Но что может противопоставить трём крепким мужикам пятнадцатилетний пацан, которого от голода шатает, и силы в худых ручонках нет совершенно. Да, у меня есть знания и опыт, только Мишкино тело совершенно для такого не подготовлено. Я пошарил взглядом по сторонам и увидел большую колоду с воткнутым в нее небольшим колуном.
Именно этим инструментом Мишка и колол дрова. Рядом, прислоненный к колоде, стоял еще один топор. Куда больше колуна, с длинной рукояткой. Именно такими валят лес лесорубы. Что ж, используй то, что под рукою, и не ищи себе другое. Вот девиз настоящего бойца-разведчика.
Так что еще поглядим, кто из нас выйдет победителем… Щадить этих нелюдей, измывающихся над слабыми и сирыми, я не собирался. А насильникам и вовсе одна дорога – на тот свет. По опыту знаю, что горбатого лишь могила исправит. Что будет дальше, меня особо не пугало – скоро в стране начнётся такая заваруха, что никто обо мне и не вспомнит.
А мать с сестрой (да, я принял для себя такое решение, считать их моей семьёй, и чувства Мишки я сейчас воспринимал не иначе, как своими) я как-нибудь пристрою и прокормлю. Только из Никольска нам придётся спешно убраться. Куда? Да черт его знает?
Однако, судя по той информации, доставшейся от моего предшественника, хуже им, чем здесь и сейчас, уже все равно не будет. Да и не оставит моих девок местный упырь в покое ни при каких обстоятельствах. Даже если я их сейчас отобью, а эти питекантропы каким-то чудом не сыграют в ящик, житья нам всё равно в Никольском не будет.
Так что, товарищ полковник, отставить сомнения! Уродов надо заземлить – и ходу!
- Не распускай руки, сучка! – Донёсся до меня злобный рёв хозяина усадьбы, а затем звук хлесткого удара. В доме что-то опять рухнуло.
Внезапный и пронзительный крик сестры, заглушивший сдавленный всхлип матери, ударил по моим мозгам раскаленным железом. Чужая ярость, чистая и безудержная, затопила сознание, требуя немедленной, слепой мести.
- Не рыпайся, тля! Ноги раздвинь, а то хуже будет!
- Не надо, дядя Фрол! – заголосила сестренка. - Не надо! Как я после этого жить буду?!
- Другие живут, и ты будешь! Ишь, прынцесса нашлась - не убудет от тебя!
Тело напряглось, как пружина, пальцы сами сжались в кулаки, и дикий, звериный вопль уже рвался из горла. Чувства Мишки, доставшееся мне в наследство вместе с телом, рвались наружу, чтобы броситься с голыми руками на этих тварей и рвать их зубами, как и подобает защитнику. Инстинкт требовал крови, немедленно и любой ценой.
Но я-то – старый и опытный крокодил с толстой бронированной шкурой. Где-то в глубине, под этой кипящей лавой чужого гнева, холодной глыбой лежал опыт взрослого мужчины, прошедшего ад не одной войны. Сознание, отточенное годами выживания в безнадежных ситуациях, сработало на опережение. Глубокий, почти беззвучный вдох. Резкий выдох. Мгновенная мысленная команда: «Стоп. Контроль».
Я заставил себя расслабить челюсти, разжать кулаки. Адреналин, уже начавший жечь жилы, был грубо взят в ежовые рукавицы и перенаправлен — не в бессмысленную ярость, а в холодную, расчетливую концентрацию. Это была не первая моя пограничная ситуация, когда одно неверное движение, один вырвавшийся звук означали бы смерть.
Опытный разведчик знает: прежде чем наносить удар, нужно стать тенью, тишиной, абсолютным нулем. Иначе - ошибка. А ошибка в моём случае была непозволительной роскошью. Сердце, бешено колотившееся секунду назад, замедлило свой бег. Зрение стало острее, мир вокруг обрел кристальную четкость. Сознание очистилось. Я должен был стать смертельным оружием. А оружию до̀лжно быть хладнокровным.
Шум из избы нарастал, перемежаясь приглушенной руганью, всхлипами и криками ужаса. Как бы мне не тяжело было это слышать, особенно с чувствами Мишки, эти звуки были моим прикрытием. Пока утырки была поглощены своим мерзким делом, я бесшумно сполз с груды дров. Затем нырнул в тень, укрытый неровной «вершиной» поленницы, откуда открывался идеальный вид на крыльцо и дверь.
Попытка встать на ноги обернулась жестоким напоминанием о реальном положении дел. Мишкино тело отозвалось пронзительной волной слабости. В висках застучало, в глазах поплыли темные пятна, а земля ненадолго уплыла из-под ног. Я схватился за поленья, чтобы не рухнуть.
Похоже, что у пацана не просто худоба, а глобальное истощение. Его убогие мускулы, хоть сухие и жилистые, были измотаны до предела. Каждое движение давалось с усилием, как будто я находился в вязком киселе. Голодная тошнота раза за разом подкатывала к горлу, сводя мышцы живота болезненным спазмом. Головокружение от голода и пробитой головы напоминало о себе то жаром, то холодным потом на спине.
С очередным глубоким, но беззвучным вдохом я мысленно отсек все лишнее: и слабость, и тошноту, и дрожь в коленях. Сосредоточился на том, что есть. Есть ноги, чтобы стоять. Есть руки, чтобы держать. Есть ярость, которую можно сдержать и выпустить точно в цель в нужный момент.