Лана Рокошевская – Последняя де Валькур (страница 14)

«Папа…» – беззвучно прошептали её губы.

В этот миг он пошевелился, словно почувствовав на себе её взгляд, и медленно, с трудом, начал поворачиваться к окну. Элоиза инстинктивно отпрянула в тень карниза, но было уже поздно. Их взгляды встретились через узкую щель.

В его глазах не было ни удивления, ни радости. Сначала лишь пустое, отрешённое непонимание, будто он видел призрак. Потом зрачки расширились, в них мелькнул ужас, настоящий, животный ужас. Он резко вскинул руку, не то чтобы отмахнуться, не то чтобы предостеречь. Его бледные губы беззвучно сложились в одно слово: «Нет».

Она замерла, не в силах пошевелиться. Он покачал головой, отчаянно, почти умоляюще. Потом его взгляд метнулся к двери комнаты, и он сделал резкий, отрывистый жест – уходи.

Но Элоиза не могла уйти. Не теперь, когда она видела его живым. Она приложила палец к губам, а потом указала на окно, пытаясь жестами объяснить, что откроет его. Он снова замотал головой, и в его глазах появилось что-то новое – не просто страх, а леденящая душу тревога, предупреждение об опасности, которую она не видела.

Внезапно снаружи, со стороны коридора, послышались шаги и приглушённые голоса охранников. Маркиз де Валькур мгновенно преобразился. Он резко отвернулся от окна, уставившись в книгу, приняв прежнюю позу безучастного чтения. Его спина стала неестественно прямой, выдав лишь лёгкую дрожь в кисти руки.

Элоизе ничего не оставалось. Шаги приближались. Прижавшись к стене, она поползла обратно по карнизу, каждый мускул напряжён до предела. Она услышала, как в комнате отца щёлкнул замок, скрипнула дверь и грубый мужской голос спросил:

– Всё в порядке, месье? Показалось, вы вставали.

– Мне приснился кошмар, – прозвучал голос отца, глухой и безжизненный, но узнаваемый. – Старость, видимо. Вы можете принести ещё свечей? Читать темно.

Охранник что-то буркнул в ответ, дверь закрылась. Элоиза, уже добравшись до служебной комнатки, с трудом перевела дух. Её ум лихорадочно работал. Отец был в сознании, он узнал её, но он был напуган не только за себя. Он пытался её предостеречь. Значит, в комнате было что-то, что делало её появление смертельно опасным. Или за ним наблюдали иным способом.

Спуск в подвал и выход через старую дверь прошли как в тумане. Габриэль, выхвативший её из темноты, сразу всё понял по её лицу.

– Жив? – коротко спросил он.

– Жив, – выдохнула она, опираясь на его руку. Ноги подкашивались. – Но… это не просто тюрьма. Он боится. Не за себя. За меня. Он велел уходить.

Они бесшумно скользнули вдоль набережной, растворяясь в тумане, как призраки. Только в безопасности кареты, трясущейся по мостовой к улице Сен-Клод, Элоиза позволила себе дрожать. Теперь дрожь была не от холода, а от выплеснувшегося наружу ужаса и беспомощности.

В особняке их ждал Сен-Жермен. Он не задавал вопросов, лишь налил ей бокал креплёного вина и молча ждал, пока она отопьёт.

– Ну? – наконец произнёс он, когда цвет начал возвращаться к её щекам.

Элоиза рассказала всё, до мельчайших деталей: комнату, жест, ужас в глазах отца, приход охранника, его притворство.

– Он не сломлен, – заключила она с внезапной уверенностью. – Он играет роль. Роль сломленного, больного старика. Но он в своём уме. И он знает, что за ним наблюдают даже в той комнате.

– Возможно, подслушивают, – предположил Габриэль. – Или в комнате есть потайное окошко.

– Или он просто понимает, что любое неверное движение, любой намёк на связь с внешним миром погубит не только его, но и того, кто пришёл, – мрачно сказал Сен-Жермен. Он встал и подошёл к камину, глядя на пламя. – Его страх за вас – лучшее доказательство, что Фронтенак использует его как приманку. Они ждут, что вы клюнете. И они готовы.

– Но зачем тогда его лечить, хорошо кормить? – не унимался Габриэль. – Чтобы поддерживать в нём силы для чего-то.

– Для встречи, – тихо сказала Элоиза. Оба мужчины повернулись к ней. – Он был одет не в лохмотья, а в чистый, простой, но приличный халат. На столе стоял недопитый бокал вина, а не вода. Его содержат… как почётного гостя, которому скоро предстоит важное свидание.

Сен-Жермен медленно кивнул.

– Очная ставка. Или подписание бумаг. Фронтенак готовит сцену, где ваш отец, «раскаявшийся» и «спасённый» милостью герцога, публично признаёт свою вину и, возможно, назовёт имена других «заговорщиков». Или… подтвердит подлинность каких-то документов. Тех самых, что в ящике у поставщика Дюбуа.

Мысль была чудовищной. Арман де Валькур, герой Рокруа, чьё имя было синонимом чести, выставленный как жалкий предатель, клевещущий на других, чтобы спасти свою шкуру. А её, Элоизу, объявят соучастницей или сумасшедшей, пытающейся спасти предателя.

– Мы должны вытащить его до этого, – заявила она, и в голосе её не осталось и тени сомнения.

– План с проникновением через окно больше не сработает, – констатировал Габриэль. – Они теперь начеку, даже если не знают точно, что было. Усилят охрану.

– Значит, нужно сделать так, чтобы его вывели из дома, – сказал Сен-Жермен. Его глаза сузились, в них загорелся холодный, расчётливый блеск. – Если они готовят его для публичного появления, значит, его куда-то повезут. Нам нужно узнать куда, когда и под какой охраной. И перехватить по дороге.

Это была авантюра, сравнимая с ограблением королевской кареты посреди Парижа. Но другого выхода не было.

На следующий день сеть Сен-Жермена пришла в движение. Мари-Клод через своих девиц выведала, что в «Голубой лилии» ждут важного гостя – личного врача герцога Фронтенака, который должен навестить «больного». Никита, проникнув в дом Дюбуа под видом подмастерья печатника, обнаружил, что в кабинете не просто хранятся бумаги – там работает целая мастерская по подделке документов и печатей. А Габириэль, кружащий в свете, подслушал в салоне одной влиятельной маркизы обрывок разговора: герцог Фронтенак вскоре представит королю «неопровержимые доказательства» коррупции в интендантстве, которые «потрясут двор».

Пазлы складывались в чёткую, пугающую картину. Фронтенак готовил грандиозный удар, чтобы не просто замести следы своих махинаций, но и свалить всё на де Валькура и его «сообщников», укрепив при этом собственное положение и, возможно, получив новые, ещё более выгодные должности.

Вечером третьего дня пришла решающая весть. Одна из служанок «Голубой лилии», подкупленная Мари-Клод, сообщила: больного господина повезут послезавтра, ночью, в закрытой карете. Не в Версаль, а в старый особняк на улице Вожирар, принадлежащий доверенному лицу герцога. Там, в уединении, должна состояться его встреча с неким «свидетелем».

– Это наш шанс, – сказал Сен-Жермен, развернув на столе подробный план квартала. – Улица Вожирар узкая, с множеством переулков. Карета будет двигаться медленно. Мы устроим засаду здесь, на повороте, где фонарь всегда тухнет. Никита с людьми перегородит дорогу телегой, будто бы сломавшейся. Габриэль, ты с моими людьми атакуешь охрану с флангов. Быстро, тихо, без лишнего шума.

– А я? – спросила Элоиза.

– Вы будете в резервной карете в двух шагах, – его тон не допускал возражений. – Если всё пойдёт по плану, мы пересадим маркиза к вам, и вы мгновенно умчитесь на заранее подготовленную конспиративную квартиру. Если что-то пойдёт не так… вы скроетесь.

Она хотела протестовать, но понимала логику. Её присутствие в гуще схватки могло только навредить, отвлекая мужчин.

Ночь перед операцией была самой долгой в её жизни. Она проверяла и перепроверяла каждую деталь своего скромного костюма камеристки, который наденет для переезда, прятала в складках платья деньги и поддельные бумаги. В голове проносились кошмарные картины: засада, перестрелка, окровавленное лицо отца…

Ровно в назначенный час она была в карете, стоявшей в тёмном переулке, примыкающем к улице Вожирар. Кучер – один из людей Сен-Жермена – сидел недвижимо. Элоиза приоткрыла оконце, вслушиваясь в ночную тишину. Город спал. Где-то вдали пролаяла собака.

И вот наконец донёсся стук копыт и скрип колёс. Не одна карета – несколько. Сердце упало. Разведка говорила об одной карете с четырьмя охранниками. Но звуков было больше. Она выглянула.

Из темноты выплыла не одна, а две тяжёлые, закрытые кареты, окружённые по меньшей мере восемью всадниками с зажжёнными факелами. Охрана была удвоена, а то и утроена. Это была не перевозка пленного, это был военный эскорт.

«Ловушка, – мелькнуло в голове с ледяной ясностью. – Они знали».

В этот миг из переулка напротив выкатила опрокинутая телега, как и планировалось. Но вместо замешательства в рядах охраны раздалась резкая команда. Всадники не бросились к телеге, а, наоборот, сомкнулись вокруг карет, обнажив шпаги и пистолеты. Из тени домов, где должны были скрываться люди Никиты и Габриэля, не выскочил никто. Тишина была зловещей.

И тогда дверь первой кареты распахнулась. Из неё вышел не пленный маркиз, а высокий мужчина в плаще, чьё лицо, освещённое факелом, заставило кровь стынуть в жилах Элоизы. Это был капитан королевских мушкетёров, человек с холодными глазами и безупречной репутацией, известный своей непримиримостью к врагам короны. Герцог Фронтенак вышел следом, его упитанное лицо расплылось в самодовольной улыбке.

Он что-то сказал капитану, и тот кивнул, отдавая приказ. Мушкетёры спешились и начали обыскивать переулки. Они шли цепью, методично, явно зная, где искать.