Лана Рокошевская – Архив. Дело Вронского (страница 9)

Она смотрела на Корсакова.

Его лицо было совершенно серьёзным.

– Откуда вы знаете? – сказала она – и услышала собственный голос со стороны: тихий, странно ровный. Голос человека, который боится поверить.

– Потому что его спрятали, – сказал Корсаков. – Не убили. Убивать было нецелесообразно – слишком много шума. Историк с именем, коллеги, университет. Его убрали из оборота по-другому.

– Как?

Он посмотрел на неё – долго, оценивающе. Как смотрит человек, который решает: говорить или нет.

– Это вторая часть разговора, – сказал он. – Первая – что именно он нашёл. Вы мне это говорите – я говорю вам, где он.

Александра чувствовала, как что-то сжимается внутри – туго, болезненно. Три года. Три года она жила с тем, что, может быть, его нет. Что, может быть, уже давно нет. Что-то плакало внутри, что-то смеялось от облегчения, что-то холодно и отчётливо говорило: стоп. Это может быть ловушка. Это классический манипулятивный приём – дать человеку то, чего он больше всего хочет, и потребовать взамен.

– Докажите, – сказала она.

– Что именно?

– Что он жив. Прямо сейчас. Докажите.

Корсаков достал телефон. Нашёл что-то, положил перед ней экраном вверх.

Фотография. Плохого качества, как бывает у снимков, сделанных украдкой. Мужчина, сидящий за столом – немолодой, сутулый, в очках с толстыми стёклами. Лицо частично в тени.

Но она узнала его.

Не сразу – он изменился, постарел, похудел. Но – узнала.

Рука сама потянулась к телефону. Корсаков не убрал его.

– Где это? – сказала она – и теперь голос уже не слушался так хорошо, чуть дрогнул на последнем слове.

– Это снято три недели назад. – Корсаков убрал телефон. – Он жив. Он в России. Где именно – я скажу, когда вы скажете мне то, что я прошу.

Она смотрела на него.

Такие моменты бывают раз в жизни – когда всё, что ты делал и думал и планировал, вдруг становится совершенно неважным на фоне одного простого факта. Она искала правду. Правда была здесь. Но правда стоила цену, и цену назначил человек, которому она не доверяла.

– Мне нужно время, – сказала она.

– Сколько?

– До завтрашнего утра.

Корсаков кивнул – один раз, спокойно.

– До завтрашнего утра, – согласился он. Встал, положил на стол деньги за кофе. – Не уезжайте из Москвы.

– Я не собиралась.

Он накинул пальто. У двери обернулся – коротко, без особого выражения.

– Ваш отец – умный человек. Умнее, чем те, кто его убрал, предполагали. – Пауза. – Вы, кажется, тоже.

Дверь закрылась.

Александра сидела неподвижно. Кофе остывал. За окном шёл снег.

Она думала о фотографии. Об отце за столом – сутулом, постаревшем, живом.

Живом.

Она не заплакала – не потому что не хотела, а потому что в Москве, в маленькой кофейне на Преображенке, в окружении чужих людей, у неё не было на это права. Не сейчас. Не пока всё не закончится.

Но внутри что-то разжалось.

Что-то, что было сжато три года.

Она вернулась в гостиницу в начале седьмого. Поднялась в номер, сняла пальто, сапоги. Легла на кровать поверх покрывала – прямо в одежде – и закрыла глаза.

Ненадолго. Пять минут.

Потом встала и подошла к столу.

Взяла схему связей. Посмотрела на два вопросительных знака рядом с именем «Корсаков».

Стёрла оба.

Написала вместо них одно слово.

Союзник?

Знак вопроса всё-таки оставила.

Потом достала чистый лист и начала писать – быстро, не останавливаясь, всё, что знала. О фонде. О Нефёдове. О копиях в Красногорске. Об адресе, который дала Соколова. О том, что именно хотел найти отец и, судя по всему, нашёл.

Если Корсаков хотел информацию – она даст ему часть. Ровно ту часть, которая не поставит под удар ни Соколову, ни Нефёдова-младшего, ни Илью Новикова. И посмотрит, что он даст взамен.

Это был торг. В Москве все торгуются.

Александра Вронская научилась.

В половине двенадцатого ночи, когда она уже почти спала, снова завибрировал телефон. Сообщение от Ильи Новикова: «Поговорил с Гавриловым. Он хочет встретиться. Сказал: "Передайте ей, что время пришло". Это его слова. Я не знаю, что это значит».

Александра смотрела на экран в темноте.

Время пришло.

Она написала в ответ: «Завтра. Скажите ему – я готова».

Положила телефон. Закрыла глаза.

За окном Москва жила своей ночной жизнью – огни, машины, чей-то смех внизу, далёкая сирена. Город, который не прощает ошибок.

Но иногда – очень редко – даёт второй шанс.

Александра Вронская намеревалась его не упустить.

Глава третья. Время пришло

Она проснулась в шесть утра от того, что во дворе кто-то уронил металлическую мусорную урну.

Грохот разорвал сон – резкий, короткий, сразу отступивший в тишину. Александра лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, где серый прямоугольник окна медленно светлел. Несколько секунд она не понимала, где находится. Потом вспомнила всё сразу – Москва, гостиница, Корсаков, фотография, живой отец – и это «всё сразу» ударило с той же силой, что и упавшая урна, только изнутри.

Живой.

Она не дала себе долго лежать. Встала, умылась холодной водой – горячая в этот час шла с опозданием, что-то бурчало в трубах, как бывает в старых домах зимой – и встала у окна с кружкой кофе. Двор ещё спал. Дворник с лопатой ещё не пришёл. Берёза стояла неподвижно под тяжестью снега на ветках – терпеливо, как умеют только деревья и очень пожилые люди.

Александра думала о фотографии.

Она видела её секунды три, не больше. Телефон держал Корсаков, и она смотрела на маленький экран с расстояния в полметра. Но этих секунд хватило. Отец – это был он. Изменился: осунулся, волосы совсем седые, хотя в 2006-м была только небольшая проседь. Очки те же – или похожие, она не могла сказать точно. Сидит за столом. На заднем плане – стена с окном, занавеска, кусок книжного шкафа. Комната. Не тюремная камера, не больничная палата.

Живёт где-то. Просто живёт – и не приходит домой три года.

Это могло означать разное. Могло означать, что его держат силой. Могло означать, что ему дали выбор: исчезнуть или умереть, – и он выбрал первое. Могло означать, что он сам принял это решение – защищая её, или спасая что-то более важное, чем собственное возвращение.

Последнее – это то, чего она боялась больше всего. Потому что это было бы на него похоже.