Лана Рокошевская – Архив. Дело Вронского (страница 8)

– Наследники живы?

– Некоторые – очень. – Соколова посмотрела на неё. – Вы понимаете, что это означает?

Александра понимала. Послевоенная история имущества – это не просто архивный интерес. Если документально подтверждено, что конкретные состояния были основаны на незаконном присвоении чужого имущества, это юридический вопрос. Это реституционные иски. Это деньги – огромные деньги – которые сегодня кому-то принадлежат и которые при определённых обстоятельствах могут перейти к другим людям.

– Сколько там активов? – спросила она тихо.

– Ваш отец говорил о нескольких предприятиях – заводы, земельные участки, здания в Прибалтике и Восточной Пруссии. Сейчас это территории других государств, некоторые уже в Евросоюзе. Там своё законодательство о реституции. И если найдутся оригинальные советские документы о том, как эти предприятия сменили владельца в сорок шестом-сорок седьмом…

– Это удар по конкретным состояниям.

– По очень большим состояниям.

Они обе помолчали. За окном ворона уселась на ветку рябины и принялась деловито расклёвывать промороженную ягоду.

– Нефёдов, – сказала Александра. – Владимир Семёнович. Отец упоминал его в заметках.

Соколова не вздрогнула – она была слишком опытным человеком для этого, – но что-то в её лице изменилось. Едва. Как меняется лицо человека, который ожидал этого вопроса, но надеялся, что он не прозвучит.

– Нефёдов был нашим общим знакомым, – сказала она. – Он умер в 2003-м.

– Я знаю. Отец ссылается на него в пометке 2005 или 2006 года. И рядом – «архив-2».

Долгая пауза. Соколова смотрела на свою чашку.

– Владимир Семёнович, – сказала она наконец, – был человеком предусмотрительным. Когда в девяносто первом открыли часть архивов, он понял то, что остальные не поняли: это ненадолго. Политика меняется. То, что сегодня можно смотреть – завтра снова закроют. И он снимал копии. Много копий. – Она подняла взгляд. – Неофициально. За свой счёт. Хранил дома.

– После его смерти – где эти копии?

– Часть – у его сына. Алексей Нефёдов, живёт в Подмосковье, в Красногорске. Он не историк – работает инженером. Но он хранит отцовские архивы. Ваш отец знал об этом, потому что именно я его с ними познакомила. В 2005-м.

Александра медленно поставила чашку.

– Адрес есть?

– Есть. – Соколова встала, прошла в комнату, вернулась с маленькой записной книжкой в кожаной обложке – потёртой, исписанной вдоль и поперёк разными чернилами. Нашла нужную страницу, прочитала вслух. Александра занесла в телефон.

– Почему вы мне это говорите? – спросила она.

Соколова закрыла книжку.

– Потому что ваш отец был моим другом, – сказала она просто. – И потому что то, что с ним случилось, случилось из-за того, что он искал правду. А правда не должна оставаться в земле. – Она посмотрела на Александру с тем выражением, которое бывает у людей, которые прожили достаточно, чтобы говорить прямо. – Но я прошу вас об одном.

– Что?

– Будьте осторожны с Корсаковым.

Александра не показала удивления.

– Вы его знаете?

– Знаю, кто он такой. Это сложный человек, Александра Сергеевна. Не злой – я не это хочу сказать. Но он работает в системе, которая не терпит, когда кто-то нарушает её равновесие. И он достаточно умён, чтобы понимать, что вы именно это и делаете.

– А он сам? – спросила Александра, и этот вопрос вышел у неё непроизвольно, без расчёта. – Он понимает, на кого работает?

Соколова помолчала.

– Я думаю, – сказала она медленно, – что это именно тот вопрос, который вам стоит ему задать. Лично. При случае.

Случай представился раньше, чем она ожидала.

Было около четырёх вечера, когда Александра вышла из метро «Преображенская площадь» и направилась к автобусной остановке. Смеркалось – в январской Москве темнеет рано и быстро, почти без перехода: только что был серый день, и вот уже чёрный вечер, и фонари, и витрины магазинов, и фары машин в пробке. Она шла, думая о Нефёдове-младшем в Красногорске, о копиях документов, которые могут там лежать, о том, как выстроить разговор с человеком, который хранит отцовские архивы и, вероятно, ни о каком Вронском никогда не слышал.

– Александра Сергеевна.

Она остановилась.

Голос – тот самый. Низкий, ровный. Привыкший говорить так, чтобы его слушали.

Корсаков стоял в трёх шагах. Тёмное пальто, без шапки – волосы чуть припорошены снегом, который снова начал идти. Руки в карманах. Выражение лица – нейтральное, но в глазах что-то такое, что нейтральным не назовёшь.

– Вы следите за мной, – сказала Александра. Не вопрос – констатация.

– Я хочу поговорить.

– Мы уже виделись дважды сегодня. – Она не двинулась с места. – Оба раза вы предпочитали молчать.

– Оба раза была не та обстановка.

– А сейчас – та?

Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Между ними было три шага и январский снег, который падал совершенно равнодушно, не интересуясь тем, что происходит между этими двумя людьми.

– Здесь есть кофейня, – сказал Корсаков, – в двух кварталах. Двадцать минут. Больше не нужно.

– Зачем?

– Затем, что у вас нет союзников в Москве. И пока у вас нет союзников, вы уязвимы. – Он произнёс это без всякой угрозы, чисто информационно – как говорят люди, привыкшие работать с фактами. – Я не предлагаю союза. Я предлагаю разговор.

Александра смотрела на него ещё секунду. Потом подумала о том, что сказала Соколова: это тот вопрос, который стоит ему задать лично.

– Двадцать минут, – сказала она.

Кофейня была маленькая, совсем простая – из тех заведений, где варят нормальный эспрессо, не пишут на стаканах имена и не украшают капучино сердечками из пены. Несколько столиков, деревянные стулья, барная стойка с двумя высокими табуретками. Они сели у стены – Александра спиной к стене, лицом к залу: привычка, выработанная за три года. Корсаков сел напротив, не возражая.

– Кто вам сказал, что я на Преображенке? – спросила она, пока они ждали кофе.

– Это не важно.

– Для меня важно.

– Для вас важно другое, – сказал он. – Вы знаете, что документы из архива пропали?

Александра посмотрела на него.

– Какие именно?

– Это интересный ответ. – Лёгкая, почти незаметная ирония. – Вы не спрашиваете «из какого архива» – значит, уже знаете, о каком архиве речь.

Она молчала.

Принесли кофе. Корсаков взял чашку, покрутил в руках, не пья.

– Слушайте, – сказал он. – Я не буду делать вид, что пришёл сюда из альтруизма. Мне нужна информация о том, что именно искал ваш отец. Конкретно – какие дела из фонда Р-9401 он успел изучить.

– А почему вы думаете, что я вам это скажу?

– Потому что взамен я могу дать вам информацию, которой у вас нет.

– Например?

Он помолчал. Потом произнёс ровно:

– Ваш отец жив.

Тишина.

Кофейня продолжала жить своей маленькой жизнью – бариста за стойкой что-то насвистывал, за соседним столиком женщина разговаривала по телефону. Всё продолжалось, как будто ничего не было сказано. Но для Александры в этот момент всё остальное перестало существовать.