Лана Рокошевская – Архив. Дело Вронского (страница 7)
Она смотрела на экран.
Написала:
Они встретились в половине двенадцатого в читальном зале самой библиотеки – Илья пришёл с рюкзаком, в котором, по виду, было примерно столько же бумаги, сколько в среднем архивном деле. Устроились в дальнем углу, подальше от других читателей.
– Нефёдов, – сказал Илья тихо, когда Александра рассказала о пометке. – Владимир Семёнович. Да, мой руководитель – Гаврилов Пётр Борисович – был его аспирантом в конце восьмидесятых. Нефёдов умер, когда я ещё в школе учился. Но у нас на кафедре о нём говорят до сих пор – он был из тех учёных, которые…
– Что за архив он вёл? – перебила Александра. – Личный, неофициальный. «Архив-2» – это что-то говорит вам?
Илья поправил очки. Помолчал – думал по-настоящему, а не тянул время.
– Нет. Именно «архив-2» – нет. Но я знаю, что Нефёдов собирал копии. После 1991-го, когда открылся доступ к части советских фондов, он работал практически без выходных – копировал, систематизировал. Гаврилов рассказывал: Нефёдов говорил, что у него есть предчувствие – что часть откроют, а часть снова закроют, и нужно успеть. Успел или нет – я не знаю.
– Эти копии. Где они сейчас?
– Понятия не имею. После его смерти… – Илья нахмурился. – Нужно у Гаврилова спросить. Он точно знает больше моего. Но он…
– Что?
– Он осторожный человек, – сказал Илья со значением. – Очень. После того как два года назад один его аспирант начал слишком активно интересоваться смежными темами и потерял грант, финансирование и в итоге место в аспирантуре – Гаврилов стал осторожным.
– Это называется иначе.
– Это называется опытом, – сказал Илья тихо. – Москва, знаете ли.
– Знаю, – сказала Александра.
Они помолчали. Где-то в дальнем конце зала пожилой мужчина с лупой что-то нашёл на карте и удовлетворённо хмыкнул – единственный звук в тишине.
– Попробуйте поговорить с Гавриловым, – сказала Александра. – Не от моего имени. Просто – в рамках диссертации. Спросите о Нефёдове, о его материалах. Естественно, между делом.
– Он поймёт.
– Пусть поймёт. Но если он захочет говорить – он захочет говорить именно так, понимаете? Чтобы можно было сделать вид, что разговора не было.
Илья посмотрел на неё с тем выражением, с которым смотрят на человека, который только что объяснил очевидное, которое ты сам должен был понять раньше.
– Вы давно этим занимаетесь, – сказал он.
– Три года, – сказала Александра.
– Это большой срок.
– Это маленький срок, – поправила она. – Для того, что там лежит.
В час дня Александра вышла из библиотеки и остановилась на ступенях, щурясь от неожиданно яркого – по-зимнему острого, колючего – солнца. Снег со вчерашнего ночного снегопада лежал свежий и нетронутый на газонах вдоль Моховой, и Москва в этом свете выглядела почти невинно – как будто город мог быть невинным хоть на секунду.
Телефон завибрировал.
Незнакомый номер.
Она ответила.
– Александра Сергеевна? – голос был женский, пожилой, чёткий. – Меня зовут Вера Антоновна Соколова. Я была коллегой вашего отца.
Пауза.
– Я вас слушаю, – сказала Александра ровно, хотя сердце дало отчётливый неровный толчок.
– Я слышала, что вы в Москве. – Никаких объяснений, откуда слышала. – Мне нужно с вами поговорить. Сегодня, если возможно. Я живу на Преображенке – это не близко от вас, но…
– Я приеду. Скажите адрес.
Адрес она записала прямо на ладони – ручки под рукой не оказалось, а упустить не хотелось. Потом перенесла в телефон. Потом подумала секунду и отправила Илье Новикову:
Ответ через минуту:
Александра спустилась по ступеням и пошла к метро.
Преображенка – один из тех московских районов, которые не входят в туристические маршруты и открыточные виды, но именно в таких местах живёт настоящая Москва, не парадная, не рублёвская, не туристическая – обычная. Хрущёвки соседствуют со сталинскими пятиэтажками, во дворах – старые качели и голые деревья, в магазинах – простая публика с хозяйственными сумками. Запах подъездов здесь тот же, что в тысячах других московских подъездов: бетон, чужая еда, кошка, которая где-то живёт, но никто не видит.
Соколова жила на пятом этаже без лифта – лифт, судя по объявлению на двери, не работал с ноября. Александра поднялась, чуть запыхавшись, и позвонила в обитую старым дерматином дверь.
Открыли почти сразу.
Вера Антоновна Соколова оказалась маленькой, сухопарой женщиной лет семидесяти пяти с абсолютно белыми, аккуратно уложенными волосами и взглядом человека, который прожил достаточно долго, чтобы не удивляться ничему, но не настолько долго, чтобы перестать интересоваться.
– Заходите, – сказала она без предисловий. – Пальто вешайте сюда. Осторожно – крючок справа шатается.
Квартира была маленькой и абсолютно логичной: каждая вещь на своём месте, каждое место подчинено функции. Книги – везде, но не хаотично, а по системе, которую мог понять только хозяин. На стене в коридоре – фотографии: конференции, групповые снимки учёных разных эпох, несколько пожелтевших от времени. Александра на секунду задержала взгляд и почувствовала, как перехватило горло.
На одной из фотографий – отец. Молодой, лет сорока. Смеётся, глядя куда-то в сторону от объектива.
– Снято в 1998-м, – сказала Соколова за её спиной. – Конференция по советской истории, Москва. Ваш отец делал доклад. Блестящий доклад, кстати. Зал не отпускал его минут двадцать после – всё вопросы, вопросы.
Александра отвернулась от фотографии.
– Вы хорошо его знали?
– Достаточно. – Соколова уже шла на кухню. – Чай будете? Хороший, с чабрецом. Я другого не держу.
Кухня была под стать хозяйке: небольшая, чистая, с окном во двор, на подоконнике которого стояли три горшка с геранью – ярко-красной, почти кричащей на фоне серого январского неба. Газовая плита советского производства – такие ещё встречаются в старых московских квартирах и работают безотказно, пережив все реформы и дефолты.
Соколова поставила чайник, достала чашки – фарфоровые, с синими цветами, из тех наборов, которые раньше держали «для гостей» – и только тогда повернулась к Александре.
– Я слышала, что вы приехали в Москву. Это не было сложно услышать – вы пришли в архив, а архивные люди, несмотря на всё своё хранение тайн, сами большие сплетники.
– Кто вам сказал?
– Один знакомый. Неважно кто. Важно другое: я слышала, что Свиридов вас принял. Что вы не испугались. – Соколова смотрела на неё прямо, без обиняков. – Ваш отец тоже не пугался. Это, знаете ли, не всегда достоинство.
– Я знаю, – сказала Александра.
– Тогда зачем вы здесь?
– Потому что он мой отец.
Соколова помолчала. Чайник начинал шуметь.
– Я понимаю, – сказала она наконец, и в голосе было что-то тихое, совсем не казённое. – У меня тоже был отец. Такой же неудобный человек. Умер в 1975-м – своей смертью, что в его кругу было почти привилегией. – Она сняла с огня чайник. – Садитесь.
Они сидели друг напротив друга за маленьким кухонным столом, покрытым клетчатой клеёнкой, и Соколова говорила.
Она знала Сергея Вронского с начала девяностых – пересекались на конференциях, переписывались, несколько раз совместно работали над смежными темами. Умный был человек, говорила она – но с той опасной разновидностью ума, которая не умеет останавливаться, когда разумнее было бы остановиться.
– В 2006-м он приходил ко мне, – сказала Соколова. Поставила чашку. – В Москве. Сидел вот здесь – где вы сейчас – и рассказывал мне про свою находку. Я слушала и думала: Серёжа, остановись. Но он не остановился бы, даже если бы я сказала это вслух.
– Что именно он нашёл?
– Вы знаете про фонд Р-9401?
– Да.
– Тогда вы знаете часть. – Соколова обхватила чашку ладонями – пальцы у неё были тонкие, с узловатыми суставами, явная старая работа руками. – А часть – вы не знаете. То, что хранится в том фонде, касается не просто реституции. Там – имена. Конкретные имена людей, которые в 1945–1948 годах получили выгоду от этой системы. Люди небедные. Люди с происхождением. И, что важнее, – с наследниками.