Лана Рокошевская – Архив. Дело Вронского (страница 11)

Корсаков помолчал чуть дольше, чем нужно для ответа «да».

– Я работаю с ним, – сказал он.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Нет, – согласился он. – Не ответ.

Снова тишина. Где-то вдали по аллее пробежал тот самый мужчина в нарядном спортивном костюме – красном, совершенно неуместном в серой январской Москве, зато бодром и живом.

– Сутки, – сказал Корсаков. – Хорошо.

Он достал визитку – простую, белую, имя и телефон. Протянул ей. Она взяла.

– Александра Сергеевна, – сказал он, и она почему-то обратила внимание, как он произносит её имя – точно, чисто, без той небрежности, с которой люди произносят имена людей, которые им не важны. – Будьте осторожны с Гавриловым.

Она не дрогнула. Но что-то внутри отметило: он знает о Гаврилове. Значит, следит плотнее, чем показывает.

– Спасибо за совет, – сказала она ровно.

Она пошла обратно к выходу, не оглядываясь. Ноги несли её уверенно, шаг был ровный – всё как надо. Только в кармане пальто пальцы сжимали его визитку чуть крепче, чем требовалось.

Пётр Борисович Гаврилов, доктор исторических наук, профессор кафедры новейшей истории МГУ, ждал её в своём университетском кабинете в половине второго.

Илья Новиков привёл её через служебный вход – длинными коридорами старого корпуса, мимо кафедральных досок объявлений с расписаниями и требованиями сдачи зачётных книжек, мимо студентов, которые слонялись в перерывах между парами с тем особым видом усталого безразличия, который бывает у людей, находящихся в одном шаге от знания, но ещё не осознающих его ценности.

Кабинет профессора Гаврилова был тем, чем и должен быть кабинет учёного, прожившего в науке больше тридцати лет: тесным, тёплым и совершенно непригодным для посторонних. Каждый сантиметр пространства был занят – книжные шкафы от пола до потолка, стопки журналов и рукописей на подоконнике, на стульях, на полу у стены. Единственный относительно свободный предмет мебели – большой письменный стол, за которым сидел сам Гаврилов – производил впечатление тоже только в том смысле, что на нём находилось чуть меньше бумаг, чем везде остальном.

Гаврилов оказался мужчиной лет шестидесяти – крупным, широкоплечим, совершенно не похожим на то, что Александра представляла под словом «профессор». Широкое лицо, крупные руки, голос густой и медленный, как смола. Он поднялся, когда они вошли – что для человека его комплекции за таким столом требовало некоторых усилий, – и протянул руку.

– Садитесь, – сказал он. – Куда хотите – или куда сможете.

Илья пристроился на подоконнике. Александра освободила стул от стопки журналов – аккуратно, поставила стопку на пол рядом – и села.

Гаврилов смотрел на неё. Долго, без спешки, с той профессиональной внимательностью, которая бывает у людей, занимающихся изучением людей – историков, врачей, следователей.

– Вы на него похожи, – сказал он наконец. – На Серёжу. Особенно вот здесь. – Он неопределённо показал на собственное лицо – скулы, наверное. Или взгляд. – Он у вас есть?

Александра поняла вопрос.

– Есть, – сказала она. – Жив.

Гаврилов закрыл глаза на секунду. Открыл.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Это хорошо.

Помолчали. Илья на подоконнике смотрел в стену.

– Пётр Борисович, – начала Александра, – я не хочу тратить ваше время на предисловия. Вы сами назначили встречу. Вы сказали «время пришло». Я здесь. Что вы хотите мне сказать?

Гаврилов открыл ящик стола – нижний, глубокий – и достал оттуда папку. Положил перед собой. Не открыл.

– Нефёдов, – сказал он. – Вы знаете это имя.

– Знаю.

– Он был моим учителем. Лучшим. Из тех, у кого я учился, – а их было немало, – он один понимал то, что остальные не понимали: история – это не то, что написано. История – это то, что скрыто под написанным. – Гаврилов постучал пальцем по папке – медленно, задумчиво. – Когда в девяносто первом открыли архивы, он работал как одержимый. Я видел его тогда каждый день – мы жили рядом, я тогда был молодым преподавателем, он уже профессор. Он приходил домой в одиннадцать вечера с набитым портфелем и говорил: Петя, мы на пороге. Мы наконец на пороге чего-то настоящего.

Александра слушала, не перебивая.

– Он скопировал много. Систематизировал – по своей системе, которую никто другой полностью не понимал. Умер в 2003-м – сердце, он давно болел. Материалы оставил сыну. Алёше – тот инженер, история его не интересует, но отца любил и сохранил всё. – Гаврилов наконец открыл папку. – А вот это оставил мне.

Александра посмотрела на лист, который он положил перед ней.

Машинописный текст – старый, лента уже не очень чёткая, но читаемая. Заголовок: «Перечень дел фонда Р-9401, изученных в период 1991–1993 гг. Личная копия В.С. Нефёдова». Ниже – нумерованный список. Дела с номерами, краткие описания, пометки.

Она читала, и что-то холодное и очень чёткое разворачивалось в голове – как карта, которую долго изучал по частям и вдруг увидел целиком.

Дело номер семь: «Передача активов предприятий Рижского промышленного округа, 1946–1947 гг. Список получателей – 14 физических лиц».

Дело номер четырнадцать: «Документация по земельным участкам бывшей Восточной Пруссии, переданным в пользование через механизм фиктивных колхозов, 1947–1948 гг.».

Дело номер двести: «Переписка Министерства государственного контроля с НКВД по вопросам легализации активов, 1948–1950 гг. Имена получателей, текущее местонахождение активов по состоянию на 1991 г.».

Семь. Четырнадцать. Двести.

Именно эти три дела назвал Корсаков утром.

Александра подняла взгляд на Гаврилова.

– Откуда он знает? – сказала она – вслух, но не ему, скорее себе.

– Кто знает? – спросил Гаврилов.

– Не важно. – Она сосредоточилась. – Пётр Борисович, оригиналы этих дел. Где они сейчас?

– Вот это, – сказал Гаврилов, – я и хотел вам рассказать. – Он откинулся на спинку кресла, которое предупредительно скрипнуло. – В 2006-м году, незадолго до исчезновения вашего отца, ко мне пришёл человек. Представился сотрудником архива – я его не знал, но документы были в порядке. Спросил про копии Нефёдова. Я сказал: не знаю ничего. Это была правда – тогда я ещё не знал про Алёшу. Нефёдов мне об этом не говорил при жизни. – Он помолчал. – Этот человек, уходя, оставил визитку. Я сохранил её на всякий случай.

Он снова открыл ящик. Достал визитку – старую, с загнутым уголком. Протянул Александре.

Она прочитала.

«Свиридов Павел Игоревич. Заведующий отделом научно-справочного аппарата. Государственный архив Российской Федерации».

Александра медленно положила визитку на стол.

Свиридов. Который принял её вчера в архиве. Который нервничал и смотрел на неё с тем трудно читаемым выражением, а потом звонил кому-то, едва за ней закрылась дверь.

– Он приходил к вам в 2006-м, – сказала она медленно. – Сразу после того, как мой отец запросил доступ к фонду.

– Примерно. Я не помню точных дат.

– И после этого…

– После этого ваш отец исчез, – сказал Гаврилов просто. – Я не говорю, что одно связано с другим. Но я думаю об этом с тех пор.

Он закрыл папку и снова положил её перед собой – закрытую, как будто это действие что-то означало.

– Я должен вам сказать ещё кое-что, – произнёс он. – Кое-что, что я не говорил никому. – Пауза. – В 1999 году, когда закрыли часть фондов, которые открыли в девяносто первом, Нефёдов мне позвонил. Поздно вечером. Он был взволнован – а Нефёдов не бывал взволнован, это был человек, который умел быть спокойным. Он сказал: Петя, оригиналы перемещены. Не уничтожены – перемещены. Он знал куда.

– Куда?

Гаврилов посмотрел на неё.

– Есть место, – сказал он. – Не Москва. Областной архив. Маленький город, никому не интересный. Именно поэтому туда и отправили – чтоб не искали там, где не ищут.

– Город?

– Суздаль, – сказал Гаврилов. – Владимирская область.

Александра почувствовала, как что-то холодное пробежало по спине.

Владимирская область.

Где, по словам Корсакова, живёт её отец.

Суздаль. Город с населением в десять тысяч человек, монастыри, туристы летом, снег зимой. Город, в котором никто не ищет советские архивные дела о послевоенной реституции.

И совсем рядом – Юрьев-Польский.