Лана Рокошевская – Архив. Дело Вронского (страница 13)

Завтра она уедет из Москвы.

Впервые за три года она чувствовала, что едет не в темноту, а к чему-то – к концу этой истории, которая слишком долго тянулась, забирала силы, не давала спать и заставляла каждое утро просыпаться с одним и тем же вопросом.

Где ты, папа.

Вот где.

Улица Шевченко, дом одиннадцать.

Она допила борщ. Попросила чай.

За окном Москва горела своими бесчисленными огнями – огромная, равнодушная, прекрасная. Город, который не прощает ошибок.

Но она не ошиблась.

Пока не ошиблась.

В одиннадцать вечера, когда Александра уже лежала в темноте и пыталась заснуть, пришло сообщение от Корсакова.

Без слов. Только фотография.

Расписание. Написанное от руки, как список покупок – три строчки, числа и времена суток. Проверка по вторникам и пятницам, около полудня. Сегодня вторник.

Значит, следующая – в пятницу.

У них есть три дня.

Александра убрала телефон под подушку и закрыла глаза.

На этот раз сон пришёл быстро.

Тяжёлый, без сновидений – сон человека, который весь день думал, а теперь наконец позволил себе не думать.

Где-то в двухстах километрах от неё, в маленьком городе среди владимирских снегов, её отец, наверное, тоже спал.

Не зная, что завтра всё изменится.

Глава четвертая. Владимирские снега

Поезд отходил с Курского вокзала в семь сорок утра.

Александра приехала за полчаса – старая привычка, не опаздывать никогда и нигде, потому что опоздание означает потерю контроля, а контроль в её нынешнем положении был единственным, что она могла себе позволить. На вокзале в этот час было то особое предрассветное оживление, которое бывает только на больших узловых станциях: люди с огромными клетчатыми сумками, провинциальные семьи с детьми и термосами, командировочные в пальто поверх костюмов, пара военных с рюкзаками. Пахло кофе из ларька, горячими пирожками и тем неистребимым вокзальным духом, который одинаков везде в России – смесь дороги, расставания и смутного ожидания чего-то.

Она купила билет накануне вечером – наличными, в кассе, без карты. Старый журналистский рефлекс: когда не хочешь, чтобы тебя отследили, не оставляй электронных следов. Корсаков, когда она сказала ему об этом по телефону, сделал паузу и сказал: «Разумно». Больше ничего не сказал, но она уловила в этой паузе что-то похожее на удивление – осторожное, почти незаметное.

Он сам появился на вокзале в семь двадцать пять.

Александра увидела его от ларька с кофе, куда встала в очередь. Корсаков шёл через зал с небольшой дорожной сумкой через плечо – в том же тёмном пальто, всё без шапки, и это уже начинало казаться ей не привычкой, а принципом. Он не искал её взглядом – просто шёл к платформе, как человек, точно знающий свой маршрут.

Она взяла кофе, догнала его у турникетов.

– Вы едете со мной, – сказала она. Не вопрос.

– Я обещал расписание слежки, – сказал он. – А не просто его прислать.

– Это разные вещи?

– В данном случае – да.

Они прошли на платформу. Поезд уже стоял – старенький, советской ещё постройки, зелёные вагоны с белыми полосами, которых в России ещё ходило немало несмотря на все обещания обновить парк. Проводница у третьего вагона – женщина лет пятидесяти с лицом человека, видевшего все возможные разновидности пассажиров и давно переставшего удивляться, – проверила билеты и пропустила их молча.

В купе – пустом, что было неожиданной удачей – они сели напротив друг друга. Поезд тронулся точно по расписанию, Москва за окном медленно сменила вокзальные пути на городские задворки, потом на промзоны, потом на спальные районы с одинаковыми панельными домами, потом – на снежные поля с редкими перелесками.

Александра держала стакан с кофе – плохим, вокзальным, но горячим – и смотрела в окно. Корсаков открыл ноутбук. Несколько минут они ехали в молчании, и это молчание было, как ни странно, нормальным – не напряжённым, не вынужденным, просто двое людей едут в одном направлении и думают каждый о своём.

– Вы всегда так молчите? – спросил он, не отрывая взгляда от экрана.

– Когда есть о чём думать – да.

– И о чём вы думаете?

Она повернулась от окна.

– О том, что я скажу отцу.

Он закрыл ноутбук.

Это было неожиданно – она не думала, что он закроет. Ожидала вежливого кивка и продолжения работы. Но он закрыл, сложил руки на столике и посмотрел на неё с тем выражением, которое она ещё не научилась читать: серьёзным, без профессиональной брони, которую он обычно носил так же естественно, как пальто.

– Что вы скажете?

– Не знаю, – призналась она. – Три года я представляла эту встречу. По-разному. Иногда я злилась на него – за то, что уехал, за то, что не нашёл способа дать знать. Иногда мне было просто страшно за него. – Она помолчала. – А теперь, когда это вот-вот случится по-настоящему, я не знаю ни одного слова.

– Иногда слов и не нужно, – сказал Корсаков.

Она посмотрела на него.

– Это звучит как человек, который знает по опыту.

Что-то прошло по его лицу – быстрое, почти неуловимое. Как тень облака по полю.

– У меня умер отец, – сказал он ровно. – Пять лет назад. Мы не виделись перед этим два года – я был занят, он был в другом городе, всё откладывалось. Потом – звонок. – Он снова открыл ноутбук. – Так что да. По опыту.

Александра не сказала «сочувствую». Она видела, что он не за этим рассказал – не за сочувствием. Просто сказал правду, без жалости к себе, как факт.

– Как его звали? – спросила она.

– Андрей Михайлович. Инженер-строитель. Строил мосты – не в переносном смысле, а в прямом. В Сибири, в основном. Большие мосты через большие реки. – Пауза. – Он считал, что юриспруденция – это не настоящая работа. Что настоящая работа – это когда стоит что-то, чего раньше не было.

– А вы как считаете?

– Я считаю, что он был прав, – сказал Корсаков. – Но не говорил ему этого достаточно часто.

За окном плыли снежные поля. Где-то вдали чернел лес – сосновый, плотный, уходящий за горизонт. Небо над ним было белым, без единого разрыва – сплошное зимнее небо, которое обещает ещё снег.

– Расскажите мне про вашего клиента, – сказала Александра. – Без юридических обтекаемостей. Просто – кто он?

Корсаков помолчал.

– Это может поставить под угрозу нашу договорённость.

– Она уже под угрозой – пока я не знаю, с кем имею дело. – Она посмотрела на него прямо. – Я еду с вами во Владимирскую область к своему отцу. Я должна понимать, на чьей вы стороне в полном смысле этого слова. Не в юридическом.

Долгая пауза.

– Его зовут Игорь Валентинович Ларионов, – сказал Корсаков. – Бизнес – строительство и девелопмент, плюс несколько промышленных активов в Прибалтике. В нулевые он купил завод в Риге – законно, у действующих владельцев, по рыночной цене. Полтора года назад объявился потомок семьи, которая владела этим заводом до 1947 года. Латвийский гражданин, нанял адвокатов. Подал иск о реституции – на основании того, что передача завода советскими органами в 1947-м была незаконной. Иск пока на ранней стадии, но если найдутся оригинальные советские документы подтверждающие механизм передачи…

– Ларионов потеряет завод.

– Или заплатит очень большие деньги.

– Или уничтожит документы.

– Или, – сказал Корсаков, – договорится с истцом. Выплатит компенсацию, закроет вопрос. Тихо. Без скандала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».