Лана Хас – Всё началось со смерти (страница 1)
Лана Хас
Всё началось со смерти
Всё началось со смерти
Глава 1. По ту сторону
Настя сидела на некогда идеально белом, а теперь залитом кровью полу и размазывала дрожащими пальцами капельки быстрогустеющей бурой жидкости. Из динамика тихо звучала «Clint Eastwood» Gorillaz, так не подходившая под кромешный ад, творящийся вокруг. Ритмичные барабаны и какой-то гипнотический голос солиста, беспрестанно повторяющего одни и те же фразы, добавляли сюрреалистичности происходящему и заставляли в очередной раз задаваться вопросом: а не лежала ли она всё это время в сумасшедшем доме под сильнейшими транквилизаторами? Когда вокруг всё так ужасно, что взгляд не может долго фокусироваться на одной точке, мозг старается спрятаться в пространных рассуждениях и попытках отыскать отправной пункт, приведший девушку в этот момент и состояние.
В голове навязчиво мельтешит миг первого пробуждения: холод гладких поверхностей и жёсткой стерильной простыни. Но все эти ощущения дорисовывает её мозг, потому что в тот миг она ничего не чувствовала. Она возвращается в него снова и снова, слыша, как неумолимо приближаются тяжёлые ботинки. Бежать от них некуда, а лужа растекается под стулом всё больше, и смотреть в сторону её источника ей физически невыносимо. Настя снова ныряет в воспоминания, прячась от безумной реальности, склонившей над ней свою зубастую, разинутую в голодном оскале пасть.
Память утягивает её глубже, и в воспоминания проникает крошечный кусочек света и покоя. Жизни, которой сейчас уже, кажется, никогда и не было. Она не знает больше себя ту, до всего этого. Та Анастасия излишне самоуверенна и убеждена в нерушимости своего настоящего и будущего. Она молода и красива, и порой даже счастлива. Она несётся по жизни стремительным галопом, и не подозревая, что мчится к обрыву. Вот кто на самом деле глупая овечка, а никакая не Белла Свон.
Настя вспоминает волнительное состояние, когда приближаешься к мечте настолько, что её можно потрогать. В те времена, когда мечтать было просто, когда мечтать было допустимо. Ей тогда казалось, что достаточно лишь честно-приложенных усилий, и всё получится. Наивность – характе́рная черта молодой души. Не самое нужное качество, особенно для выживания. Благо выбивается подобная глупость из дурной головы парой не слишком сильных пинков. Насколько она постарела с тех пор?
Настя очень любила улыбаться тогда, до всего. Она была обаятельна и в меру умна. Быть именно в меру умной в нынешнем обществе было удобнее всего, ведь никто не любит заучек или высокомерных всезнаек, но и тупицей добиться чего-либо крайне проблематично. Тонкости современного социума не слишком тонки, однако.
Воспоминание закинуло её в один из последних дней учебных полётов в роли стюардессы. В те дни, когда она чувствовала, что крепко сжимает уздечку так стремительно несущей её жизни. Яркая, тонкая и изящная девушка прекрасно освоилась в профессии, которой жаждала. Став бортпроводником, она чувствовала, что сможет реализовать себя и создать ту жизнь, о которой мечтает. Несмотря на все причитания матери, которая до последнего верила, что дочь, отучившись в педагогическом, пойдёт по её стопам, а не закинет диплом на полку, как что-то совершенно ненужное.
Её парень тоже не был слишком счастлив от выбора профессии, но Насте было всё равно. Она всегда знала, чего хочет. Только вот сидеть в луже крови и трястись от накатывающей панической атаки она точно не планировала. Правда, с некоторых пор её желания перестали волновать эту несправедливую суку – вселенную.
Поэтому она всё глубже ныряла в старые воспоминания, где толкала неудобную тележку по проходу, и, улыбаясь, предлагала напитки. А ещё просила всех пристегнуться в зоне турбулентности. И множество других неинтересных дел. Она хотела всего этого, хотела парить высоко в небе и рисковать никогда уже не вернуться на бренную землю, каждый день приходя на работу. Вот только Gorillaz в её уставших барабанных перепонках никак не затыкался, напевая незатейливый мотивчик и отстукивая ритм, под который голова начинала покачиваться сама. Её отец когда-то давно часто слушал эту песню.
Настя помнила восторженные глаза сестрёнки, когда она впервые примерила форму, сделав фирменную причёску и яркий макияж.
– Только кудри твои жалко, они в пучке ещё темнее выглядят, – пролепетала Ника с придыханием. – Их все должны видеть.
– Ничего, я же их не отрезаю, а всего лишь прячу, – отвечала со смешком Настя, проводя пальцами по мягким золотистым прядям сестры, которая была копией матери, в отличие от неё.
Настя подняла затуманенный слезами и безумием взгляд, силясь посмотреть в лицо врагу, но увидела лишь ровные ряды сидений и снующих пассажиров, готовившихся к перелёту. Помнила, как иной раз начинали дрожать уголки губ, от постоянной улыбки. Она уставала от этого, но ей не надоедало. Новые люди и места не могли надоедать. Только узкий проход иногда доводил до исступления, где сложно было наклониться к одному пассажиру, не подставив зад к носу другого.
Удар выбил из её головы всё светлое, и девушка полетела на пол, опускаясь щекой в вязкую холодную кровь. Вокруг слишком светло и душно. Для их тел это ещё вредно, хоть уже и не так разрушительно, как раньше. Она лежит, пытаясь успокоить звон в ушах и притвориться мёртвой. У неё бы могло это прекрасно получиться, ведь она лучше прочих знакома с этим состоянием. Вот только он ей не верит…
***
Сознание тягучими, вязкими толчками зашевелилось в кромешно-тёмной черепной коробке. Подготовка к этому процессу была долгой и сложной. Движение миллиона мелких частиц, стремившихся проникнуть в каждую клетку, поражавших все органы, заставлявших вырабатывать тепло и создавать движение.
Первый удар сердца раздался тревожным боем тамтамов в пустоте сознания и тут же стих, истратив свой одиночный протест на слабое трепыхание мышцы. Застывшая в жилах кровь шелохнулась подтаявшим желе и замерла, создавая прецедент для чуда.
Судорожное сокращение повторилось спустя три часа, но этого никто не заметил. Привычно отмечены графы с надписью «без изменений». Рутинно прошла ежедневная работа, не осознав, что произошло на секционных столах и как, тихо шурша шинами, тронулась с места неповоротливая глыба проекта.
Все необходимые манипуляции были произведены к моменту, когда сердце начало сокращаться приблизительно каждые пятнадцать минут, но датчики уже были отключены. Слабый всполох сознания мелькнул тихим призраком то там, то тут, ещё неготовый оформиться хоть во что-то мало-мальски осязаемое.
Объект был перегружён на каталку и перемещён в холодильную установку кассетного типа. Записи сделаны, отчёты подписаны, и время для кофе заставило потерять и так мало различимую для столь рутинных занятий концентрацию среди немногочисленного штата сотрудников, допущенных к исследованию.
В это время произошло очередное сокращение сердечной мышцы, заставляя кровь продвинуться в бесконечной очереди на следующий круг.
Новая смена была ещё меньше заинтересована в наблюдении над отработанным материалом из отсека СИП – 11/23. Выкатка из ячеек происходила дважды в сутки, и незначительное повышение температуры тела, через неделю списали на повреждение охладительных приборов. А затем случились новогодние праздники, и на десять весёлых дней о них вообще забыли.
Она смогла впервые открыть глаза приблизительно в этот период. Непослушные веки разомкнулись с титаническим трудом, будто заржавевшие ангарные ворота после хорошей встряски. Много позже она поняла, что это из-за атрофированных мышц. Но до этого было далеко. Взгляд уставился на поблескивающий в темноте хромированный лист металла, попытался сфокусироваться и отключился.
Новым потоком внутренних ресурсов после второго за десять минут удара сердца, она смогла не просто открыть глаза, но и моргнуть. Сложность была повышенная из-за пересохшей слизистой, находящейся на грани замерзания.
К моменту, когда сердце судорожно сокращалось приблизительно два раза в минуту, она уже могла шевелить пальцами на руках и ногах и видеть это. Но, к огромному сожалению, совсем не чувствовать. Система нервных окончаний была даже не на середине пути к восстановлению.
Она часто потом вспоминала это время, когда нет границы между телом и окружающим тебя пространством. Ты вроде существовал и отличался от воздуха и стен, но где заканчивалось одно и начиналось второе, совершенно непонятно, потому что границ тела нет. Ты их видел и со временем даже трогал, тратя все силы на то, чтобы поднять непослушную руку. Однако ощущения не приходили: ни поднятой конечности, ни прикосновений, ничего. Видимо, тело помнило и использовало одеревеневшие мышцы по назначению, но это можно было только увидеть в слабом электрическом свете технических лампочек и маячков.
К счастью, вместе с ощущениями не проявились и эмоции: отсутствовали страх или скука. Наблюдалось только разделение на момент бодрствования и затухания сознания, монотонное отслеживание изменений и попытки его ускорить. Зачем? Вероятнее всего, дело в инерции и заведомо имевшихся установках.
К моменту сердцебиения со средней частотой приблизительно пять ударов в минуту, она уже могла некоторое время лежать и разглядывать ладонь, сжимая и распрямляя пальцы, крайне медленно и малоэффективно. Мозг работал с трудом и обрабатывал информацию фрагментарно и апатично.