Лана Барсукова – Долевая нить (страница 9)
Она подошла совсем близко и сказала, забивая слова, как гвозди:
– У тебя, дорогой мой партнер, дела в Москве появятся только после выполнения этой моей просьбы. И все должно остаться строго между нами. Иначе… Иначе ты даже Никите завидовать будешь. Все ясно?
Он кивнул.
Юля пошла на выход, а Николай так и стоял, переваривая неожиданный исход этой встречи. И когда Юля уже взялась за дверную ручку, он вдогонку спросил:
– Ты забыла сказать имя. Кто он?
– В самом деле, забыла. Муранов Порфирий Сергеевич. Хирург этой больницы. – Юля наградила Николая улыбкой пираньи и вышла, оставив его в полном изумлении.
ЧАСТЬ 2
РОКОВОЕ ПЛАТЬЕ
Семья Одиноковых
Юля Одинокова была единственной дочерью крупного партийного деятеля советской эпохи. Она родилась, когда Советскому Союзу оставалось несколько лет жизни. В силу возраста она не могла понимать разговоры, которые велись между родителями за ужином после отправки домой кухарки и горничной.
А разговоры эти сводились к мрачному бухтению по поводу временности всех благ, которыми одаривало государство. Действительно, было от чего печалиться. Все зыбко, ненадежно, неосновательно. Машина – служебная, дача – казенная, кухарка и горничная – прикомандированные, путевки на море – и те, пока Михаил Петрович занимает вверенную ему должность. Всем пользовались, но, увы, ничем не владели. А случись что? Вдруг болезнь какая? Или пенсия? Или, упаси боже, кадровая чистка? Что тогда? Все отдать? И, как простой пенсионер, играть в домино и ходить на речку с удочкой?
Михаил Петрович был не согласен. А уж как была не согласна его супруга, Раиса Львовна, и не передать. Она прямо кушать не могла от осознания временности благодати, которая их окружала.
Если для простых советских людей, томящихся в очередях, Запад ассоциировался с полными прилавками, заваленными колбасой, то семья Одиноковых плевала на товарное изобилие с высокой колокольни. Их и здесь хорошо кормили. Семья партийного функционера уважала Запад за другое. За то, что там можно не просто пользоваться благами, а владеть ими, иметь в собственности. Хоть угольные шахты, хоть алмазные копи, хоть фабрики, хоть пароходства. Короче, есть что детям передать. А что они Юленьке оставят? Ну будет у нее лучшая английская школа, потом какое-нибудь МГИМО, потом организуют ей приличную квартиру и подберут жениха из хорошей семьи… «Как же это мелко! Крохи какие-то», – сокрушались Михаил Петрович и Раиса Львовна.
Но тут задули новые ветра. Сначала они были похожи на сквозняки, не особо заметные, но с большими последствиями. Разрешили создавать кооперативы, громче критиковать прежние порядки и в целом был объявлен новый курс – на Перестройку, что бы это ни значило.
Михаил Петрович вырос в деревне и крестьянским умом понимал, что если дом стоит крепко и надежно держит тепло, то никто его не перестраивает. Разве что деревенский дурачок на такое замахнется. Выдернешь один брус, и все покосится. Перестраивать – только портить. Другое дело, если дом разваливается. Тогда его рушат, а на его месте строят новый. Поэтому за словами о Перестройке Михаил Петрович чутьем опытного партийного аппаратчика угадывал начало большого слома. И боялся проспать момент, когда нужно будет выскакивать, чтобы не попасть под завалы. Хорошо бы выскочить не с пустыми руками, прихватить что-нибудь повесомее.
Раиса Львовна, видя, что с мужем что-то происходит, старалась, как могла, его поддерживать. Даже чай заваривала только из заряженной воды. Для этого к телевизору был придвинут журнальный столик, весь заставленный трехлитровыми банками. Периодически на экране появлялся целитель, он делал плавные пассы руками, и благотворная сила, как рентгеновские лучи, лилась с голубого экрана и пронизывала все, что стояло рядом.
Раиса Львовна тоже пыталась попасть под этот поток. Ей хотелось расстаться с сединой, которая появилась очень рано, что было свойственно женщинам их рода. Но она, как самоотверженная жена, старалась не заслонять собою банки. Банки были важнее, из них поили Михаила Петровича. Наверное, из-за неправильного положения ее тучного тела, набекрень нависающего над банками, Раиса Львовна так и не стала прежней шатенкой. Но, как говорится, сама виновата. К целителю претензий не было.
Потом ветер перемен перерос в шквальный ураган, снесший советские флаги напрочь. Наступили времена глобальных изменений. Случилась «революция наоборот», то есть в авральном режиме начали формировать буржуазию. И пока народ офигевал от новых слов типа «ваучер» и «паевой фонд», ушлые и быстрые, энергичные и азартные осваивали новые возможности. Национальные элиты зубами рвали географические просторы страны, до кровавых мозолей на губах повторяя слово «независимость». Как грибы, росли банки и банды, акционерные общества и общества с очень ограниченной ответственностью.
Проезжая по улицам Москвы, Юля видела людей, стоящих в очередях. Она спрашивала у водителя, молодого парня, который развозил ее по кружкам:
– Саша, зачем тут люди стоят?
– За свежими газетами, – мрачно пояснял он.
– А зачем им газеты?
– Думают там правду узнать, – усмехался он.
– Какую правду?
– Смотря какую газету купишь, такую правду и узнаешь.
Юля не понимала его слов. Потом, спустя годы, вспомнила о нем, на волне ностальгического настроения хотела найти этого, как выяснилось, неглупого человека, да не смогла. Саша ушел на вторую чеченскую, там и сгинул. Видимо, он все-таки нашел свою правду.
А дома все закрутилось, загудело, как в рассерженном улье. Михаил Петрович кожей чувствовал, что окно возможностей, которое открылось перед ним, скоро схлопнется. Надо успеть! Он почти не бывал дома, а забегая, хватал еду крупными кусками, как овчарка. Торопился. Жесты его стали размашистыми, весь он стал дерганым и возбужденным. Даже нижнее веко иногда мелко-мелко подрагивало, как стрелка у сломанных часов.
Раиса Львовна все понимала и проявляла терпение. Она видела, что муж ввязался в большую игру с крупным призовым фондом, и поддерживала его изо всех сил.
А чем она могла ему помочь? Обеспечить надежный тыл и презентабельный фасад их семьи, чтобы, когда они с Михаилом Петровичем выходили куда-то вместе, в атмосфере неуловимым облаком повисала догадка, что они, как говорила их домработница Сима, «ну чисто из бывших графьев».
Стало быть, внешний вид Раисы Львовны имел огромное значение, далеко выходящее за рамки обычного женского тщеславия. Ее элегантность и чувство стиля должны были соответствовать претензиям на большой кусок общественного пирога.
Проблема состояла в том, что Раиса Львовна не обладала ни природным изяществом, ни воспитанным вкусом. Ее довольно массивная фигура, словно вырубленная размашистыми ударами топора, была напрочь лишена изысканности. Такой тип фигуры назывался «треугольник перевернутый», что вполне соответствовало картинке. Высокая грудь, мосластые плечи и плоский, узкий зад не вписывались ни в одно готовое платье. Надеть-то его Раиса Львовна могла, но, глянув в зеркало, тут же спешила снять. Самые дорогие брендовые вещи смотрелись на ней как на корове седло. По мнению все той же Симы, Раиса Львовна выглядела в дорогих нарядах категорически неожиданно, «ну чисто как бомж с веером». И хотя Сима помалкивала, делясь крамольными мыслями только с кухаркой, у Раисы Львовны хватало ума не являть себя народу в таком виде.
Единственным выходом был индивидуальный пошив. Раиса Львовна предпочитала шить на заказ, по персональным меркам. И выходило, кстати, дешевле.
Путем проб и ошибок, испортив кучу недешевых отрезов и невосстановимых нервов, Раиса Львовна нашла швею Таю, молодую женщину лет тридцати. И только ей доверяла свои лучшие наряды. Раиса Львовна могла поделиться с подругами телефоном стоматолога, косметолога и даже гинеколога, но никогда и никому не передавала телефон Таи. Она была ее личным сокровищем. Брильянтом в коллекции полезных контактов.
У Таи было много достоинств. Она шила быстро, аккуратно и брала недорого. Потрясающе точно оценивая возможности ткани, Тая катастрофически ошибалась с оценкой своего мастерства.
Раиса Львовна изо всех сил укрепляла ее в этом заблуждении. Заказчица каждый раз хмурилась, как будто была не вполне довольна результатом, и расплачивалась с лицом, на котором читалось «так уж и быть». Тая опускала глаза, словно извиняясь, и молча забирала деньги.
Нет, Тая не была забитой скромницей. В других уголках вселенной – в поликлинике, на рынке, в домоуправлении – она могла постоять за себя. Но в хоромах семьи Одиноковых Тая терялась, скукоживалась, кожей чувствуя их право повелевать. На улице она была пешеходом, в кинотеатре зрителем, а в квартире Одиноковых Тая была прислугой. Челядью. И чувствовала себя соответственно.
В один памятный вечер Михаил Петрович пришел домой, светясь слишком откровенно. Он, вальсируя, прошелся по коридору, подхватил Раечку и, держа ее в плену танца, сообщил звенящим от радости голосом:
– Сделка практически заключена! В понедельник подписываем договор!
Раиса Львовна не понимала, о чем идет речь, но обрадовалась не меньше мужа. Она, как Луна, светилась отраженным светом.
– А для укрепления, так сказать, отношений с будущими партнерами нас пригласили в одно потрясающее место, – ликовал Михаил Петрович, продолжая утюжить пол в ритме вальса. – За городом, вдали от всей этой нервотрепки… Выезжаем в субботу ближе к вечеру, сначала ужин в ресторане, а потом, кто хочет, – бассейн, банька… Ночуем, как мне обещали, в царских номерах… И в воскресенье – та-да-да-дам! – главное событие. Завтрак с человеком оттуда! – Он поднял палец вверх и так многозначительно закатил глаза, что под водянисто-серой радужкой блеснули отдающие желтизной белки.