Лана Барсукова – Долевая нить (страница 7)

– …а потом, в конце рабочего дня, я зайду к вам, и если вы еще будете умирать от тоски, то мы выпьем чай в ординаторской. Подозреваю, что в таких местах вам еще не наливали.

Юля кивнула, опустив голову и спрятав взгляд, в котором плескалась слишком откровенная радость.

– Но у меня условие, – продолжил хирург. – Вы прекращаете плакать и всячески страдать. Ровное настроение – самый главный витамин. Простите мой эгоизм, но мне повторно вас штопать совсем не улыбается. Возвращайтесь в палату и старайтесь думать о хорошем.

– Например?

– Например, о победе нашей сборной по гандболу.

– Почему по гандболу?

– Потому что футболисты в этом сезоне не радовали от слова «совсем». – Порфирий Сергеевич красноречиво посмотрел на часы и всем своим видом дал понять, что лимит времени, отпущенный на утешение Юли, исчерпан. – Еще вопросы есть?

– Есть. – Юля тянула время. – Почему вас назвали Порфирием?

– Потому что имя Мефодий нравилось моей матушке еще меньше. – Улыбка теплым светом озарила его лицо. – Простите, но я действительно должен идти.

– Да-да, – подчинилась Юля.

Он развернулся и пошел по коридору по своим делам. Юля знала, что он не обернется. И поэтому могла себе позволить не таясь, неотрывно, во все глаза рассмотреть его со спины.

Странное дело. Спина – это же просто полотно с вмятинами и выпуклостями, скругленное по линии плеч. Однако по спине этого хирурга угадывалось, что он на своем месте. Юля сама не могла объяснить внезапно охватившее ее чувство, почти видение, что в огромной вселенной есть малая планета, по которой бусинками рассыпаны человеческие поселения, в одном из которых булавочным уколом обозначена больница. И в этой больнице есть коридор, в котором, по замыслу вселенной, зияет дыра. В эту прореху может втянуться и улететь в мировой космос все, что есть вокруг. Все нелепые тетки из послеоперационной палаты, беременная Людочка, сердобольная Татьяна Ивановна и даже она, Юля. Но все остаются на своих местах. Потому что на эту брешь точно выкроенной заплаткой ложится белый халат, накинутый на плечи Порфирия Сергеевича. Его спина скроена под эту прореху. И нет ни единого сквознячка. Все спокойно. Никакие космические ветра не могут бесчинствовать в этом больничном коридоре.

Юлю потрясло это видение. А в потрясенной душе порой открывается створка, через которую заходит новое чувство. Так случилось и с Юлей.

Она стала ждать вечера.

Чай в ординаторской

Ближе к вечеру солнце перестало досаждать пациентам женской послеоперационной палаты. Стало не так душно, но женщины продолжали обмахиваться импровизированными веерами. Ленка без желчного пузыря приспособила для этого журнал «Из жизни звезд», который периодически сворачивала трубочкой и била им мух. Мухам наверняка льстило, что они принимают смерть от столкновения с известными личностями. Потом Ленка расправляла журнал и опять обмахивалась им, пытаясь остудить свое возмущение.

– Нет, ну ты посмотри! Врет, что пластической операции не было. – Она гневно тыкала пальцем в лицо кинодивы. – Говорит, что сейчас лето, ягоды пошли, что она маски разные делает, бла-бла-бла.

– Может и вправду делает, – язвительная бабенка спорила по привычке.

– Ага, а то я не знаю. Попробовала тут сделать. Набрала черники, подавила вилкой – и на себя, жирным слоем, чтобы наверняка. Ну, думаю, сейчас прямо Клеопатрой стану. Муж упадет.

– Упал?

– А как же! С грохотом! Я чернику смыла, а морда вся синяя, как у пропитой. Дня три эффект держался, как с настоящего похмелья.

– Это да, похмелье пальцами не сотрешь, – авторитетно подтвердила толстуха.

Женщины одобрительно рассмеялись.

Юля заметила, что здесь приветствуется самоирония. В ее кругу в любую шутку был вшит подтекст крутизны и денежного мотовства.

– Это что, – подтянулась полуседая. – Я тоже однажды решила маску сделать, как раз клубника поспела. Подавила на лицо, прилегла и уснула. Проснулась и давай по делам шуршать. В магазин сбегала, пирожки испекла. Пошла соседей угостить, а они мне: «Поминаешь кого?» Я моргаю, а они так серьезно: «Вон с лица почернела вся». Это на мне так клубника присохла. Гады, и ведь никто не сказал.

Женщины расслаблено смеялись. Ягода, магазин, пирожки, соседи… Это все напоминало о доме, куда они, слава богу, скоро вернутся. Улыбались, вздыхали, прикидывали, что начнут делать в первую очередь, переступив родной порог. То ли постирушку устроить, то ли пыль по углам вымести.

Юля молчала. У нее не было инструментов, чтобы вступить в этот оркестр. Что она могла рассказать? Как она на спор надела на себя побрякушки, купленные в каком-то ларьке, и пошла на вручение ТЭФИ? Шутка юмора заключалась в том, что на следующий день все таблоиды написали, что Юлия Одинокова стала амбассадором новой ювелирной фирмы. Тут такое не поймут. Да и, если честно, Юле, лежавшей на продавленном матрасе у окна, эта выходка больше не казалась смешной. Просто глупой.

Вдруг солнце неожиданно быстро зашло за тучу, в палате резко потемнело. Женщины дружно повернулись к окну, и только Юля продолжала смотреть на дверь, с которой весь вечер не сводила глаз. И не зря. Дверь приотворилась, и в щель просунулось лицо Порфирия Сергеевича. Он подмигнул и исчез.

Полной уверенности, что не померещилось, у Юли не было. Но что это меняет? Она резко подскочила, закусив губу от боли, нащупала тапочки и резво пошаркала на выход из палаты. Мелкими шажочками, часто-часто перебирая ногами, как пингвин, зажавший яйцо между ног, она пыталась догнать хирурга. Хорошая новость состояла в том, что не померещилось. Он маячил впереди белым пятном. Плохая – он не ждал ее. Шел в свою ординаторскую одиночным номером.

Когда она с несвойственной ей робостью потянула на себя дверь, Порфирий Сергеевич уже сидел возле стола и принимал из рук Людочки чашку чая.

– Еще налей товарищу. – Он кивнул в сторону Юли.

– А товарищу можно? – подала голос Татьяна Ивановна, которую Юля не сразу заметила.

Врачиха втиснулась между шкафом и стенкой и выглядела такой уставшей, что, казалось, только эта узкая ниша поддерживала ее и не давала упасть.

Юля поняла этот вопрос в расширенном смысле. Можно ли больной пить чай вне палаты, да еще и в компании медицинских работников. Опять это забытое чувство, что ей не рады, царапнуло Юлину гордость.

– Танюш, покемарь. – Порфирий Сергеевич дотянулся и ласково погладил руку коллеги. – Я позвал, чтобы дама перед сном набралась новых впечатлений. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Она обещает сидеть тихо, как рыба в пироге. – Он подмигнул Юле и жестом показал отведенное ей место. Это была табуретка с дерматиновым верхом в углу ординаторской. «Не трон», – отметила Юля.

Она села и приготовилась отвечать на вопросы, кем она работает и, вообще, как там жизнь в Москве. И когда они узнают, что она связана с миром кино, тут-то интерес к ее персоне взлетит до потолка, покрытого дурацкими перфорированными панелями. Она приготовилась отвечать на вопросы кратко и просто, давая, однако, понять, что киношные звезды крутятся вокруг нее, как планеты вокруг солнца. Она выпишется и исчезнет, а в коридорах этой больницы еще долго будут ходить легенды о ее скромности и простоте. Создавать легенды – это ее профессия.

Но все пошло иначе. Юле налили чай и больше о ней не вспоминали. Она даже ущипнула себя, уж не снится ли ей вся эта история. Она, Юлия Одинокова, сидит на дерматиновом табурете в углу обшарпанной комнаты, а рядом три взрослых человека – хирург, терапевт и медсестра – вообще не замечают ее. Для них ее просто нет.

– Как ты сегодня этого с трахеей вытянул? Я думала, в морг отправится.

– Ну морг у нас замечательный, – прихлебывая чай, ответил Порфирий Сергеевич. – В такую жару я бы сам там часок полежал.

Разговор не умолкал, обтекая вокруг Юли. Она иногда выпадала, думая о своем, потом снова прислушивалась. Солировал Порфирий Сергеевич. Дамы поощряли рассказчика по мере сил. Людочка хохотала так громко, что еще не родившийся ребенок мог оценить специфический юмор медиков. Татьяна Ивановна от усталости могла только улыбаться и тихо хихикать.

– …Я им говорю: «Странная у вас водка, даже этикетка криво наклеена. Не паленая?» А они на голубом глазу: «Из тех, кто купил, еще ни один не возвращался». Я прямо подпрыгнул. Еще бы! Они прямиком к нам попадали!...

– …Пошел он в аптеку за костылем, а там только парами продают. И так душевно уговаривают: «Возьмите на будущее, пригодится»…

– …Предлагаю решительно разнообразить жизнь больных. С завтрашнего дня туалеты с буквами «М» и «Ж» будем считать «мадамскими» и «жентльменскими». На день развлечение гарантировано…

Хохот Людочки и хихиканье Татьяны Ивановны были ему наградой. А Юля прикидывала, сколько может запросить за сценарий ситкома человек с таким чувством юмора. В мире кино у каждой шутки есть своя коммерческая цена. А тут разбазаривают целое состояние.

Юля периодически теряла нить разговора, в который ее категорически не брали. Шутки странным образом сменялись обсуждением проколов и надрезов, разорванных аорт и остановившихся сердец, а через минуту реки крови опять выносили разговор на отмель безобидных шуток.

Она видела много шутников. Как правило, они больше ничего не умели. Вышучивали страну, друзей, родителей. А тут человек починил трахею, удержал жизнь в чьем-то теле и вот так снимает стресс.