Лана Барсукова – Долевая нить (страница 3)

Последнее, что она отчетливо услышала, было:

– В рубашке родилась. Чудо, что Порфирий на месте. А ведь должен был на рыбалку уехать с мужем Татьяны Ивановны.

Юля поняла, что ей хана. В этой дыре оперировать будет какой-то Порфирий, что вполне соответствует вайбу этого городка. За именем тянулся образ старообрядца, отшельника, ну или на худой конец браконьера. Вот и рыбалка в масть ложится. Ее, эмблему Патриков и украшение Рублевки, зарежет дремучий Порфирий, что немного смешно и очень грустно. Как будто судьба не просто боднула прежнюю любимицу, а сделала это с особым цинизмом. «Я не хочу Порфирия! Капец!!» – беззвучно закричала Юля. Но после всех манипуляций голос не повиновался ей. Она только шипела, как кошка, которая не может добраться до мыши, спрятавшейся за веником, а тем более до Порфирия.

Потом нестерпимо яркий свет, зажженный прямо над ее глазами, и голос как с небес:

– Наркоз. Начинаем…

Юля падала в сон, чувствуя, что за всю свою везучесть, которой ее щедро одарила судьба, она расплатилась одним махом, но сполна. Бог кинул кости, и ей выпал Порфирий. Последними проблесками сознания она рванулась вперед, разрывая грудью ленту, на которой вместо слова «финиш» было написано «капец». В этот момент для Юли все закончилось, она стала просто телом, над которым сосредоточенно склонились люди, чьи лица закрывали маски.

– Пора бы ей уже просыпаться. – Первое, что услышала Юля, выплывая из наркоза.

Но она мстительно не подавала признаков жизни. Почему-то ей хотелось, чтобы за нее поволновались. Как следует. Чтобы вокруг начались танцы с бубнами. Чтобы у врачей затряслись руки, а неведомый Порфирий начал заикаться. И тогда она милостиво воскреснет по дороге в морг. Так воедино сплавились детская капризность, женский эгоизм и прихоть творческой натуры.

Вместо этого произошло совсем иное.

– Эй, просыпаемся! – Голос был лишен сантиментов. – Вы меня слышите? Откройте глаза, если слышите.

Юля еще плотнее сжала веки. Из мстительной вредности.

Бац! Бац! Бац! Хлесткие звуки сопровождались ожогом, переходящим от одной щеки к другой. Юля даже не сразу поняла, что ей надавали пощечин. Это было настолько неправдоподобно, что она не просто открыла глаза, а выпучила их, с изумленной ненавистью пытаясь увидеть того, кто посмел ее ударить. Однако наркоз еще туманил сознание, мозг сбоил, изображение дробилось, и она видела лишь плывущие, как на карусели, фрагменты коллажа – пятно лица в обрамлении белой ретуши, черные разводы на этом пятне – то ли очки, то ли усы, то ли брови. Она точно знала, что это Порфирий. Имя обязывало иметь повадки старорежимного деспота. Одурманенное наркозом воображение рисовало картинку замшелой старости и обозленной немощи. Ну а то, что голос моложавый, так это нормально. Голос – последнее, что у человека отбирают годы.

– Проснулась, значит, – услышала Юля. – Это хорошо. – Пятно лица отклонилось, голос поплыл куда-то вбок. – Люда, в реанимации глаз с нее не спускать. Едва вытянули, еще бы чуть-чуть... А я спать. Вот оно, счастье!

Юля услышала удаляющиеся шаги и осталась с вопросом, в чем именно состояло счастье этого человека – в ее чудесном пробуждении или в его скором сне? Пробуждение – это победа над смертью, уникальное событие в масштабе ее драгоценной жизни. А его сон – это просто заурядный храп, регулярное и ни на что не претендующее явление природы.

Додумать эту мысль Юля не смогла, не хватило сил. Она снова уснула, но уже как нормальный человек. Распотрошенный, измученный, но спасенный.

Палата

Потекли больничные будни. Реанимацию Юля не запомнила. Можно даже сказать, что реанимацию она банально проспала. Там было спокойно, как в капсуле космического корабля. Куда-то летишь, прошлого уже нет, будущего еще нет. Даже люди в белых халатах заходили молча, разговаривали тихо и почти не тревожили Юлю.

То ли эта палата срочно понадобилась другому пациенту, то ли Юля оказалась живучей, как кошка, только очень скоро ее перевели в общую палату. Тут-то жизнь, временно поставленная на паузу, понеслась, наверстывая упущенное.

Юлю привезли на каталке в комнату, плотно заставленную кроватями. На них сидели и лежали женщины разных возрастов и комплекций, но между ними определенно было что-то общее. Их объединяло то, что окружающее казалось им нормальным, по крайней мере, сносным.

Согласиться с ними Юля не могла. Она непрерывно морщилась, внутри все вопило, что здесь ей не место. Ей срочно нужно на выход. Вход в ее мир совсем в другом отсеке вселенной.

Больница пахла бедностью. Отвратительной, застойной, понурой, обреченной бедностью. Ремонта давно не было, или его провели по упрощенной схеме. Универсальным средством крепежа выступали изолента и скотч. Ручки на тумбочках были разномастные, зато одеяла одинаковые, цвета хаки, что придавало палате казарменный вид. Однако женщины, напиханные в палату как сельди в бочку, считали эти условия вполне пристойными и даже пригодными для жизни. Они были полны других забот.

Едва Юлю привезли и разместили на кровати у окна, как толстая тетка с дряблыми ляжками, которые она почему-то не прикрывала, обратилась к ней:

– Слышь, ты храпишь?

Юлю покоробило. И такое обращение, и нарушение ее личных границ, и напоминание о том неприятном факте, что да, она храпела.

– Нет, – ответила Юля лишь бы прервать подобие беседы.

– Жаль, – со вздохом протянула тетка. – Вторую ночь маюсь, прямо спасу от бессонницы нет.

Юля округлила глаза. Тетка сочла это приглашением к разговору.

– Мой-то храпит так, что посуда звенит. Вот в привычку и вошло. А привычку пальцами не сотрешь. Не могу без его храпа спать, хоть ты тресни.

– Ой, да ладно тебе заливать, – прорезалась остроносенькая, костлявая бабенка, чья кровать была придвинута к двери и почти перекрывала вход. – Тут ночью такой храп стоит, хоть святых выноси. Просто ты первая засыпаешь, вот и не слышишь.

– Это я-то первая? Да я вчера полночи про Ленкин желчный пузырь слушала, – не сдавалась та, что с ляжками.

– Ха! И чем же там все закончилось? – Бабенка оказалась язвой.

– Там Ленке кобзда пришла. Муранов ее спас.

– Ответ не засчитывается, тут многих Муранов спас, – вклинилась тетка с большим пятном седых волос, расползающимся от темени. Палата загудела в знак согласия. – А что потом было? Над чем мы все ржали?

Обладательница дряблых ляжек пристыженно молчала. Наполовину седая победно продолжила:

– Ленке кто-то рассказал, что однажды в желчном пузыре нашли алмаз. Ну она и давай Муранова пытать, не обокрал ли он ее. А он, не будь дураком, так серьезно ей и говорит: «Я ваш бриллиант отнес в прокуратуру. Вы не собирались, мадам, в ближайшие дни пересекать границы Российской Федерации? Теперь вам предстоит не задавать вопросы, а отвечать на них». Ленка испугалась…

– Да ниче я не испугалась, – вклинилась Ленка. – У меня и паспорта заграничного отродясь не было. Просто Муранов так шутит, что не поймешь сразу. То ли шутит, то ли дело шьет.

– Талант потому что, – подвела итог костлявая бабенка.

– Дааа, – примирительно вздохнула толстуха. – А талант пальцами не сотрешь. – И в знак почтения прикрыла ляжки больничной простыней.

Юля вдруг поймала себя на мысли, что ей интересно. Как будто она лежит на пляже и подслушивает разговоры с соседних лежаков. Только там все говорят о том, где были и куда еще хотят полететь, сравнивают Мальдивы с Сейшелами. А тут настоящие эмоции, разборки, взаимные подколы, дифирамбы какому-то Муранову. Кстати, почему при наличии такого Муранова ей достался замшелый Порфирий?

Тут в палату заглянула медсестра и голосом братана, стоящего на шухере, предупредила:

– Муранов идет! Быстро все по местам, и чтоб тихо тут.

Все и так были на своих койках, но как по команде кинулись прибираться. Ленка без желчного пузыря начала орудовать в зоне декольте, запихивая застиранную ночнушку за вырез халата. Седовласая послюнявила палец и провела им по бровям. Толстуха расправила и пригладила простыню поверх ляжек. А костлявая бабенка шустро нырнула под подушку и достала тюбик губной помады. Даже безмолвная старушка, которой в знак уважения к возрасту выделили место у окна, прямо напротив Юли, зачем-то громко лязгнула зубами, проверяя крепость протеза.

И только Юля надменно и намеренно не шевелилась. На фоне этого контингента она чувствовала себя царицей. Временно недееспособной шальной императрицей, которая ждет врача для доклада.

И он появился.

Муранов

В палату вошел невысокий, средней комплекции человек лет сорока, за которым на некотором расстоянии почтительно семенила медсестра. Мужчина не был красавцем. Всего в нем было с избытком, с перебором – крупный, мясистый нос нависал над толстыми, почти негритянскими губами, которые едва покрывали широкие, как у бобра, передние зубы. Глаза, широко расставленные и слегка навыкате, цветом напоминали вороненую сталь. Казалось, что Творец был в ударе, создавая этот экземпляр. Или под мухой. От одной мысли, что и начинка у Муранова такая же крупнокалиберная, Юля почувствовала странное беспокойство.

Он сразу подошел к Юлиной кровати.

– Добрый день. Меня зовут Муранов Порфирий Сергеевич. Вы поступили по скорой с гнойным перитонитом, я вас оперировал. Жалобы есть?

– Жалобы? На что?