Лагутин Антон – Зрей с гордостью, Император том 2 (страница 7)

Я смотрю на Палыча, смотрю на его изуродованное пламенем лицо, и прекрасно понимаю, что этому человеку не чужда тревога или иные чувства, из-за которых его жизнь стала бы постоянной борьбой. Борьба Палыча давно закончена, в отличии от меня. Он победил. Одержал победу над жизнью, приняв награду в виде непоколебимого спокойствия. А я всё никак не мог избавиться от пожирающего меня изнутри чувства тревоги, постоянно накатывающей, чуть стоит мне оказаться внутри БТРа.

Палыч переводит всё своё внимание на Зазулю и спрашивает:

– Я могу расстилать кровать?

И протягивает к ней свою лапищу, прося поделиться с ним флягой. Получив желаемое, Палыч выливает остатки воды себе на покрытое шрамами и рубцами лицо и растирает ладонью.

– Мы здесь сваримся, – бросает он. – До ночи не высидим.

– Снаружи солдаты через каждые несколько метров, – говорит Зазу. – И они там только из-за нас.

– И что? – возмущается Палыч. – Теперь мне в машине мочиться из-за этого? Я жрать хочу.

– Он прав, – говорю я. – Пусть стоят, у них приказ, в отличии от нас. Нам никто не запрещал перемещаться по деревне.

Зазуля посмотрела на меня с удивлением. Она явно не ожидала услышать подобное из моих уст, но я до сих пор не понимаю, что её беспокоит.

– А вдруг они станут нас провоцировать? – вдруг выпалила она.

Палыч закряхтел, поднялся с дивана.

– Ну тогда я с удовольствием с ними пообщаюсь.

Его глаза упали вниз, на толстый кожаный ремень с подсумками, среди которых выделялась кобура с торчащей рукоятью пистолета. Пальцы Палыча нежно погладили её, а сам он широко улыбнулся и издал нечто похожее на «Ыыы».

– Мы здесь по приказу Югова. Вы, мои друзья, видимо не осознаёте всю серьезность нашей миссии.

– Ну опять ты начинаешь, – бросает Палыч и уходит прочь от нас.

Массивное тело, изогнувшись и скривившись двинуло в сторону водительского сидения, издавая ботинками металлические шлепки.

– И что ты предлагаешь? – бросает ему в спину Зазу.

Мужчина замер. Обернулся. В свете слабых ламп, висевших над нашими головами, мрачная физиономия Палыча ласково кривится, однако выглядит это всегда ужасно.

– Я предлагаю приготовить нам пожрать. На улице.

– Зазуля, тебе это не понравится, – говорю я. – Крябов разрешил…

– Молчи, – шипит она.

– Почему он должен молчать! – скалиться Палыч. – Броня, говори!

– Молчи!

Не знаю как Зазуля переживает чувство голода, но мой желудок уже давно просится наружу через глотку. При слове «жратва» к горлу подкатывает ком слюны, и молчать нет никакого желания.

– Крябов разрешил нам питаться в местной столовке.

Зазуля прикрыла глаза и тяжко выдохнула, будто я совершил какой-то ужасный и непоправимый поступок. Она явно была недовольна, в отличии от нашего друга. Глаза Палыча округлились, на лице нарисовалась улыбка.

– Так какого Императора мы паримся в этой бане!

– Палыч, – Зазуля обернулся к нему. – Ты не понимаешь?

– А что я должен понимать?

– Нас могут отравить, или вообще подставить.

– Броня прав, ты уже начинаешь переигрывать. Из-за голода тебе всюду мерещатся заговоры, все хотят тебя убить, или еще хуже – изнасиловать.

– Прекрати нести чушь!

– Ладно-ладно, – отшучивается Палыч. – Это не я, это мой голод вынуждает говорить меня всякие глупости. Прости. Но сидеть сложа руки я не буду.

– Зазуля, – говорю я ей в спину, – идем. Может нам повезет, и местные не смогут долго держать язык за зубами, да и сболтнут чего лишнего.

– Ну хорошо, если для вас голод важнее вашей безопасности – идёмте, наполним желудки не пойми чем, в окружении не пойми кого!

Когда встает вопрос безопасности, Зазуля всегда как не своя.

Где искать столовую – мы, конечно же не знали. Пришлось спросить у первого встречного солдата, пристроившегося почти вплотную к нашей машине. Получив исчерпывающую информацию, мы двинули в конец улицы, где на огромном участке стоял одноэтажный дом, похожий своей продолговатостью и наличием дюжины высоких окон больше на административное здание, чем на жилое. Стены вымазаны лепниной и выкрашены белой краской, пологая крыша из досок, к которым были прибиты листы металла, часть из которых свободно гуляла и скрежетала, когда до них добирался ветерок с огромного поля золотистой ржи.

Сойдя с песчаной дороги, мы шли к столовой по вытоптанной в траве ухабистой дорожке, окружённой со всех сторон бесчисленным количеством ведер для сбора дождевой воды.

А дождя уже нет третий день. Подняв глаза на колышущийся в магическом мареве ультрамариновый купол, я не увидел ни единого облачка в нашей атмосфере. За куполом картинка размывалась, но тени от проплывающих облаков в небе над землей всегда можно было различить по темным пятнам, ползущим по поверхности купола. В самый разгар лета дожди могут задерживаться и на месяц – в этом нет ничего страшного. Но всё относительно в этом мире.

Внутри столовой на удивление было довольно прохладно. Радовало отсутствие посторонних запахов, да и в принципе здесь полностью отсутствовали посторонние. Просторный зал был занят двумя десятками круглых столов, и все они пустовали, за исключение круживших над ними мухами. Прикормленные насекомые, чья жалкая жизнь парой бывает куда сытнее людской.

– Добро пожаловать! – раздался мужской голос где-то в стороне.

Мы повернули головы в левый дальний угол, где вдоль обшарпанной стены тянулась высокая деревянная стойка, из-за которой торчал мужской торс.

Дощатый пол, выкрашенный тёмно-оранжевой краской в несколько слоёв, заскрипел под нашими ботинками, когда мы двинули в сторону мужика. С потолка свисали голые лампы. Их было здесь штук двадцать, и каждая питалась от метрового белого провода. Когда в помещение прорывался порыв ветра, поляна проводов начинала раскачиваться, и даже раскручиваться, но какой бы силы не ударил ветер, лампочки между собой не пересекались. Дождь из стеклянных осколков был исключен.

Нас встретил мужчина пожилого возраста. Он был приветлив, широко улыбался, демонстрируя довольно здоровые зубы. Гладко обритая голова могла скостить ему лет десять, если бы не седая борода, тянущаяся по загорелой коже до самого кадыка, упирающегося во влажный, туго застигнутый на последнюю пуговицу воротничок рубашки.

Отерев влажным платком пот со лба, мужчина окинул нас взглядом. Приветливости в его глазах было почти ноль, но наигранная маска доброжелательности крепко сидела на его морщинистом лице.

– Чего изволите, господа?

Его взгляд замер на Зазуле, и он добавил:

– И госпожа, конечно же. Для всех я Константин Петрович. Для друзей и гостей Костяныч. И для меня честь, что сегодня… и завтра мою утварь будут оценивать столь высокопоставленные господа.

– Крыбов Михаил… – начала Зазу, но мужчина не мог скрыть своей осведомленности.

– Можете не утруждать себя, госпожа. Меня обо всем проинформировали, сегодня и завтра вы мои гости. Хочу подчеркнуть – вы мои гости, еда за счёт заведения.

– Как удобно! – воскликнул Палыч. – Но поверьте мне, моё лицо вы возненавидите уже завтра!

И они оба с мужиком засмеялись, вот только смех хозяина был натужным, фальшивым и подобострастным.

– Располагайтесь, – предлагает он, указав ладонью в сторону пустого зала. – Еде только-только из печи, горячая.

– А почему здесь нет никого? – любопытствует Зазуля, оглядывая зал.

– Какая разница, – влезает Палыч, – нам больше достанется и места и жратвы.

Улыбнувшись Зазуле, мужчина ответил:

– К вечеру вернутся мужики с шахт, и тогда здесь негде будет упасть даже капле пота. Какой душный день, – посетовал хозяин, обдувая ладонью своё лицо.

Но когда наступил вечер, картина в столовой ничуть не изменилась. Столы всё также пустовали, за окнами загорелись тусклые лампы, в свете которых не мелькнул ни одна людская тень. Зазу насторожилась. Когда она складывает руки на груди и дует щеки – это значит всё, спокойного вечера не жди.

Еда оказалась отменной, не ужин у Югова, но всё же. Мы ели варёную картошку, жаренную курицу, овощи с огородов, и нас даже напоили водой. Не то, чтобы утолить жажду, скорее чтобы никто из нас не подавился.

Зазуля оглядывается в угол зала, где по-прежнему за столом стоит хозяин с натянутой улыбкой, и украдкой косится в нашу сторону.

– Не нравится мне он, – повернувшись к нам, шепчет Зазу. – Местные не идут сюда из-за нас.

– Как тебе отравленная еда? – ухмыляется Палыч, обгладывая куриную ножку.

– Утром узнаешь, – бросает ему Зазу.

– Ты слишком подозрительна, Зазуль, – говорю я. – Не спорю, Крябов был несколько не убедителен в своих оправданиях, но…

– Несколько не убедителен? – иронизирует она. – Броня, ты серьёзно? Он открыто лгал, без стеснения улыбаясь нам в лица.