Лагутин Антон – Зрей с гордостью, Император том 2 (страница 3)

Шутник.

Зазуля убрала пропуск обратно в подсумок, поправила плащ, скомкавшийся после удара ногой, и как вдруг оглушительно рявкнула на двух бедолаг:

– Встать!

После того, как нам открыли шлагбаум и указали дорогу, мы вернулись к БТРу, из которого доносился заливистый смех Палыча. Мужик сидел в водительском кресле в одной майке и всё никак не мог успокоиться. Впрочем, так было всегда. Так было везде, куда бы мы не приезжали с незваным визитом. Палыч никогда не выходил, он любил наблюдать представление через триплекс своего водительского места, подмечая каждый наш шаг и удар, а потом остаток дороги обсуждать их и смаковать подробности, которые ускользнули от его взора.

– Броня, ты почувствовал удовлетворение, когда он рухнул в грязь у твоих ног?

– Да, – честно ответил я. – Почувствовал.

Глава 2

Сила убеждения – лучший пропуск в наше время.

Проезжая шлагбаум, Палыч вжал педаль газа в пол, вынуждая огромные колёса БТРа поднять в воздух так много песка, что в одну секунду весь блокпост и два охранника скрылись в облаке зернистой пыли.

Впереди началась обычная деревенька. По обеим сторонам дороги протянулись бесконечные ряды одноэтажных домов из бруса с дощатыми крышами и печными трубами из красного кирпича. За каждым домом виднелась довольно привычная картина для здешних мест – стеклянные парники будто прятались за ослепительной вспышкой ультрамаринового солнца, из-за чего наблюдать за ними через триплекс было тем еще занятием; отражённый от парника луч бил прямо в глаз не хуже кулака. И меня давно уже не удивлял вид пустых ведер, занимавших большую часть свободной земли на участке. Видимо, если оставить ведро за пределами своей земли, после дождя забрать его без оружия в руках навряд ли получиться так просто.

Никогда бы не подумал, что вода станет настолько ценным ресурсом. Даже дождевая.

Ехали мы не долго, после шлагбаума дорога заняла минут пять. БТР катил медленно, стараясь не создавать местным жителям песчаную бурю. Палыч хоть и был отбитый на голову, но всё же при возможности старался оставаться человеком. В любом случае – спасибо нам никто не скажет, но мы останемся чисты перед самими собой.

Пока мы ехали, я крутил триплекс как заведённый. Моё внимание манили местные люди, блуждающие вдоль улиц. Одни женщины и дети, изредка попадались старики. Мои догадки оправдывались: здоровое мужское население занималось куда более сложной работой, чем сбор урожая в полях, или в парниках.

БТР заметно сбавил ход, затем съехал с дороги и окончательно замер.

– Приехали, – голос Палыча эхом пронёсся через нутро машины.

Я, наконец, отлип от триплекса. Зазу уже стояла у двери, держась за рукояти.

– Ты идёшь? – кричит она Палычу.

Шесть пульсирующих сердец внутри моторного отсека невозможно было заглушить. Глухие стуки раздавались всегда, даже ночью, приглушённые лишь толщиной металла. Переплетения труб над головой непрерывно гоняли через себя маслянистые жидкости для обеспечения равномерной работы сердцем. Эту машину невозможно было заглушить, и Палыч уже давно не рассматривал её как “машину”. Для него она давно стала живым организмом, что отчасти было правдой. Горячим, пульсирующим, и громко дышащем. Настолько громким, что общаться в утробе этого создания без криков было невозможным.

– Нет! – кричит Палыч в ответ. – Сами справитесь.

Зазуля лишь пожала плечами, затем опустила рукоять и распахнула тяжеленую дверь из толстенного металла.

Отшельническое поведение Палыча частенько вынуждало меня задуматься. Вот и сейчас у меня в голове постепенно складывалась мозаика, кусочками которой были его частые отсидки внутри машины. И нет, это никак не связано с его желанием наблюдать за происходящим через водительский триплекс в неудобном кресле. Сложно признать, но Палыч по-прежнему стеснялся своей внешности. И особо остро это проявляется в незнакомых местах, где любопытные глаза бродяг могут вызвать в нём неловкое чувство, что в свою очередь может понести за собой непредсказуемые последствия.

Мы вышли наружу и увидели трехэтажный дом – всё точь-в-точь как нам и описали те два охранника. Высокий глухой забор, плетёные металлические ворота, сквозь прутья которых можно было просунуть голову и без особых препятствий наблюдать за происходящим внутри участка губернатора. Только за своё любопытство можно получить палкой по голове от двух охранников, следящих за порядком у ворот.

Здесь уже намечалось что-то неладное. Начиная от ворот и вдоль дощатого забора, тянулась длинная очередь из одних женщин. Одетые в дешёвые льняные платья, они стояли под солнцем, держа в руках различную тару. В основном это были обычные бутылки, пустые. Видимо люди пришли за своей положенной суточной нормой воды, но ни в одной деревне губернатору не позволено доводить до таких огромных очередей. И, судя по всему, очередь только росла. Никого за ворота не пускали. Странно всё это. Югов будто чувствовал, что творится здесь что-то не ладное. Живущее во мне чувство справедливости заколотилось в груди сильнее сердца, требуя от меня разобраться в происходящем беспорядке.

Завидев двух охранников у ворот, мы двинули в их сторону. К моему удивлению в очереди царил покой и порядок, женщины терпеливо дожидались… дожидались чего-то в полном молчании, и никто даже с соседкой не перекинулся и парой слов, пока мы проходили мимо. Лишь переминались с ноги на ногу, бросая усталые взгляды в сторону охраны.

Пока мы шли, стоявший справа от ворот охранник принялся изучать нас. Он обратил внимание на наши нагрудники, плащи. А затем зацепился взглядом за лицо Зазы, и не отрывал его до тех пор, пока мы не подошли слишком близко. Не то, чтобы она ему понравилась, скорее ему приглянулись её напор и смелость. А может, они даже и знакомы, однако на лице Зазы подобного любопытство заметить было невозможно. Она смотрела на них пустым взглядом, как на обычный сброд, с которым ей приходиться сталкиваться каждый день.

Ничего не сказав, Зазуля лезет в подсумок на поясе за нашим пропуском. Пока её пальцы выуживали бумагу, этот охранник спрашивает:

– Вы записаны на приём?

Он почти на голову выше меня, гладковыбритая кожа лица и пытливый взгляд, пытающийся установить связь между нами и стоявшим в сторонке БТР. В отличии от своего напарника, не проявляющего никакого интереса к нашим персонам, он явно был заинтересован в решении любых острых вопросов. Облачённый в лёгкие доспехи из плотной кожи и кусков кровомида, он помялся на месте, поправил висевший на ремне автомат, и снова окинул нас взглядом. Его явно смущало наше молчание. Он заглянул мне в глаза, ожидая что я хоть что-то произнесу, но мои губы так и остались неподвижны.

Зазу достаёт пропуск, разворачивает его и показывает охраннику.

Тот слегка наклоняется, глаза бегают по бумаге, после чего он заявляет:

– Но вам в любом случае нужно записаться на приём.

Зря он так. Зря. Рация на груди Зазы включена, Палыч всё слышит и я уже представляю, как он устраивается поудобнее в своём кресле, готовясь увидеть новое представление. Зазуля, продолжая сохранять молчание, складывает листок и прячет его в подсумке.

– Вы видели печать на пропуске? – спрашивает она, с пристрастием осматривая огромную очередь из женщин вдоль забора.

– Видел.

– Кому она принадлежит?

– Я знаю, кому она принадлежит, – уверенно заявляет охранник, – но вам…

– Видимо, вы не знаете, кому она принадлежит. Мы прибыли сюда по приказу Югова Бориса Игоревича. Слышали о таком? Если нет, так вот я вам напомню…

– Я прекрасно знаю, кто…

– Не перебивай меня! – взревела Зазу на охранника.

Её выпученные глаза искрились гневом, и наконец охранник заполучил всё её внимание. Пока он молчал, губы Зазули кривились, и казались плотно сжатой пружиной, готовый в любой момент выстрелить.

Губы охранника дёрнулись, он уже собирался дать отпор, как Зазуля вновь оглушительно взревела:

– Ты обязан нас пропустить!

Он снова поправляет автомат, будто пытается нас запугать, но с нами такой фокус не прокатит, даже если он осмелится навести на нас ствол.

– Я повторяю, – произносит он спокойным тоном, – вы должны записаться.

Мне не хотелось стоять в сторонке и просто наблюдать. Мне нравилось разговаривать с людьми, общаться, докапываться до их нутра, и доставать наружу всё то, что они так долго и усердно прятали годами внутри себя.

– Знаешь, в чём наше отличие? – спросил я у него.

В обращённом на меня взгляде я уловил злость и недопонимание, мол почему этот юнец обращается ко мне. Но он промолчал.

– Если ты нам хоть что-то сделаешь, я имею ввиду вот эту игрушку, – я опускаю взгляд на его автомат, – то тогда в твоей жизни произойдут такие события, после которых тебе захочется убежать куда подальше. Так далеко, что сама АЭС тебе покажется лучшим местом, где бы ты смог спрятаться. А вот если мы здесь начнём вершить правосудие – нам ничего за это не будет. Понимаешь?

Его лицо дёрнулось, он часто заморгал. Вновь поправив автомат и весь поёжившись, он смачивает губы языком и продолжает на меня пялиться, делая вид, будто мои слова для него ничего не значат. Но уже поздно. Поздно! От меня не сумела ускользнуть тень страха, мелькнувшая в его взгляде. Даже подбородок… даже он выдавал сомнения своей редкой пляской. Но что-то слишком важное не позволяло ему взять и так просто пустить нас. Здесь явно творится что-то нечистое, и все запреты и препятствия, встречающиеся на нашем пути – всего лишь попытка замедлить нас или выиграть время.