Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 90)
Ей становится не по себе, и он ощущает это. Сжимает ее плечо только сильнее.
– Для меня. Ты чрезвычайно дорога для меня, Торн. Может…
– Тогда позаботься о том, чтобы я победила, – куда больше ей хочется избавиться от Шаннлиса, но в последнее время она все чаще ловит себя на мысли, что сделать это не так-то просто. Оставалось только попытаться перевести его странное рвение на пользу.
Шаннлис явно хочет сказать что-то еще, но их, к счастью, прерывает Молли. Его появление заставляет даит-аин немедленно выпустить Торн, и она выдыхает.
– Все спят, как ты и говорила, – Молли потирает руки, пытаясь согреться. – Как ты хочешь сделать это?
Торн сосредотачивается. Окидывает караван взглядом, вспоминая все, что они посчитали значимым во время короткого обсуждения этим утром.
– Молли, мне нужно, чтобы ты понял, кто из детей исчез и не случилось ли чего-то с остальными, пока нас не было. Я должна найти место для сражения. Открытое и достаточно отдаленное от шатров. Шаннлис и Амиша нужны будут мне для того, чтобы контролировать бой. Например, чтобы эта тварь не попыталась использовать кого-то из детей, чтобы заставить меня уступить.
Амиша, тихо возникшая рядом, серьезно хмурится и кивает. Шаннлис молчит.
Торн сжимает кулаки и выдыхает. Пора.
И пусть у нее чувство, что она марширует под ритм одинокого разгромного поражения, она не позволит мыслям задавить ее решимость.
Проклятье каравана исчезнет сегодня.
Пальцы скользят по покрытой пылью сцене, оставляют бороздки. В шатре неприятно пахнет, сыростью, затхлостью и забвением, и Торн морщится. Все это слишком напоминает тот грязный заброшенный квартал, откуда она и притащила чудовище с раскрашенным лицом.
Она поднимается, крутится вокруг своей оси, оценивая пространство. Ничего здесь не установлено должным образом, караван просто собрал переносную сцену, когда им пришлось встать на месте для поиска детей, чтобы освободить повозки. Хрупкость конструкции не волновала Торн. Возможно, даже могла сыграть на руку.
Слева мелькнул темный силуэт Шаннлиса, занимающего позицию. Амиша уже была на месте. Торн подбросила в руке пепельный кинжал и поймала на ладонь. Пора.
Она закрывает глаза. Выдыхает, полностью успокаиваясь, пуская корни в этот реальный тяжелый мир. Напоминая себе: она не должна использовать никаких особенных сил. Возможно, никогда больше.
Пальцы крепко сжимаются на лезвии клинка. Горячая, сияющая золотыми искорками кровь скользит по ладони темными ручейками и капает на пыльные, старые доски.
Торн осматривается. Ей кажется, что ничего не происходит, абсурдная тишина шатра начинает раздражать. В тусклом свете очертания циркового снаряжения выглядят нелепыми жуткими формами. Торн скалится, сжимает клинок сильнее, и только тогда замечает шевеление в углу.
Согнутый втрое в своей противоестественной бескостной гибкости, он выворачивает локти назад. Его руки кажутся длиннее, чем нужно, грязный белый костюм рвется на плечах. Звенит последний целый колокольчик в гирлянде разбитых на его криво надетой, неясно как держащейся шапке. Он оглядывается, хрустит выступающими позвонками длинной голой шеи, принюхивается. В темноте блестит его темный язык, вываленный до ключиц, будто он пытается попробовать воздух на вкус.
Торн не собирается давать ему время прийти в себя или заметить изменения.
– Эй, парень!
Он дергает головой так резко, что любое живое существо должно было бы сломать себе шею. Взгляд фиксируется на Торн.
– Пора снимать грим.
Она бьет, оказавшись в одно мгновение рядом. Отлетает длинный язык, шлепается на пол и растворяется с едким шипением. Арлекин отскакивает от нее, высокий, длинный и нескладный, с глазами в половину вытянутого лица. Облизывается обрубком, отращивая новый язык в считаное мгновение.
– Ты!.. ты. Сладкая, вкусная. Снова здесь, снова. Иди сюда. Иди, да, ты. Иди.
Его шипящий шепот в ее голове, его сияющие глаза смотрят в самую ее душу. Но она сама решает, кого впускать туда.
За серым бликом следует новый всплеск крови. Она едва попадает – он быстрый, юркий, слишком гибкий, бьет ее когтями в ответ, этой неправильно-длинной рукой, но она изгибается змеей и рассекает кожу на его костлявом горле.
Ничего, кроме крови.
– Возьму. Возьму тебя. Буду каждый кусочек. Кусать, жевать. Долго жевать. Иди ко мне, иди.
Торн вертится как юла, изгибается ветряным потоком. Когти здесь, тут, там, будто у него десять рук, а не две. Он смеется как сумасшедший, бормочет без остановки, наскакивает и отпрыгивает. Играет с ней.
Выматывает, осознает Торн.
Она скалится. Идет на риск.
Поддается, ныряет под его руку, близко, где пахнет сладостью – сахарной ватой, сиропом, гнилью. Он хватает ее за плечо, оставляет борозды, сжимает. Она воет от жгучей, неправильной боли, но всаживает нож в его сердце.
Или… в то место, где оно должно быть?
Проклятье, разумеется, все не так просто.
Арлекин улыбается ей, его раскрашенный рот расползается от одного обрубка уха до другого. А затем пасть раскрывается, разламывая череп напополам, способная проглотить голову Торн целиком.
Он держит ее железной хваткой, она не способна вырваться. И тогда она вонзает кинжал в его небо, настолько глубоко, насколько может. Кинжал входит с хрустом и застревает.
Он ревет, выпускает ее. Рана на руке пульсирует в странном ритме. У Торн кружится голова, она пытается сжать покрепче оставшийся клинок, но осознает, что не чувствует его. Рука ее больше не слушается, висит вдоль тела бесполезной плетью, и Торн не знает, когда потеряла оружие.
Арлекин кашляет – нет, смеется, ломается снова, хватается за кинжал в небе и отдергивает руки. Шипит, хихикает резонирующим звуком, трясет головой как мокрое животное.
Торн панически шарит взглядом по дереву. Блик. Ее второй кинжал, отброшенный в сторону, лежит у канатов, и она бросается за ним. Удар сносит ее с ног за мгновение до того, как ей удается схватиться за рукоять, она катится кубарем и бьется спиной о сложенные впопыхах доски. В глазах темнеет, но перед ней огни, и за ними из темноты выныривает раскрашенное лицо.
– От одной твари – другой, по секрету, – говорит арлекин, шепчет ей в лицо, капая кровью из проколотого неба, – мы были бы идеальны друг для друга. Да, ты и я.
Торн вырывается, безуспешно. Выскальзывает, безрезультатно. Немеет плечо и часть шеи.
Она скалится и бьет арлекина в лоб собственным лбом. Мир идет кругом.
По гриму – по его черепу – идет трещина, расползается под колпак и рваные грязные рыжие волосы. Он вращает глазами, будто кукла, его рот снова раскрывается до ушей, шея хрустит.
Торн направляет всю силу в тело, дергает себя вверх и бьет арлекина плечом в открытое горло. Он хрипит, кашляет, брызжа кровью, и она выкатывается из-под него. Вскакивает на колено, на ноги, но тут же падает, когда его когтистая рука дергает ее вниз. Она оборачивается, видит наполненную мелкими рыбьими иглами-зубами пасть, всю до алой глотки. Видит вспышку темноты и размытое пятно с проблеском серебра.
Рука шлепается на деревянный пол, отсеченная в локте. Амиша уворачивается от удара в ответ, отскакивает назад, не смотрит на Торн. Арлекин шипит, бормочет, поднимается на ноги, будто кто-то дернул марионетку за нитки. Обрубок не кровоточит. Он кажется острым. Он и есть острый.
Щелкает кость, и огромное лезвие, как лапа богомола, бьет по Амише. Она едва уворачивается.
Торн юркает за оружием, хватает клинок. Слышит вскрик и оборачивается.
Лезвие рассекает Амише грудь. Она ахает, возмущенная, разгневанная. По коже на шее ползет что-то темное, красное, как очень скверное воспаление.
Торн сжимает клинок, игнорирует распространяющееся онемение. Всем весом она наваливается на арлекина со спины, бьет локтем в поясницу с силой, способной переломить позвонки. Заставляет его изогнуться и пронзает шею насквозь.
Он булькает. Бормочет. Падает, поднимая облако пыли.
Амиша валится рядом, задыхаясь, хватаясь за грудь. Торн падает на колени, раскрывает ее рубашку. Ранение выглядит отвратительно. Если то, что она поняла о чудовище в Темных Лесах, правильно, это проклятье, и оно исчезнет, если тварь умрет.
Если?..
Торн снова хватается за кинжал, оборачивается к телу. Будто ожидавший от нее знака внимания, арлекин оборачивает голову, его лицо смотрит со спины.
– Азарт охоты. Погони, – шипит он, улыбаясь. – Нелюбовное объятие. Ты передумаешь. Сменишь веру.
Он ломается в одно мгновение. Изгибается, членистоногий и длинный, в миг бежит прочь со сцены. Торн дергается за ним, но падает, когда ее подводит немеющая нога.
Он не должен уйти.
Она видит фиолетовую вспышку впереди, в темноте. Огни, взмахи вороньих крыльев и летящие фиолетовые перья. Шаннлис перерезает арлекину путь и вонзает маленькую палку ему в глаз. В следующее мгновение его вновь нет, и он возникает на сцене.
…Откуда он умеет все это? Даит-аин так могут? Как настоящие тене? Нет, ведь…
Неважно. Сейчас это совсем неважно.
Торн заставляет себя опереться на непослушную ногу, отталкивается, добегает до края сцены. Шаннлис подхватывает ее, помогая увернуться, но лезвие странной конечности арлекина все равно достает ее и рассекает бедро. Она стискивает зубы.
Шаннлис отскакивает, едва уворачивается. Сейчас он медленнее Амиши.
Арлекин рычит, а потом плачет. Вываливает новый язык, пытается хлестнуть им Торн. Она вкладывает в удар весь свой вес, когда падает вниз и прибивает язык кинжалом к доскам сцены. Существо дергается, рассекая плоть, пытаясь освободиться, но Шаннлис втыкает заостренный шест-опору в его спину. Торн из последних сил вытаскивает из сапога запасной клинок, стеклянный, и с помощью Шаннлиса они отсекают арлекину голову.