Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 89)
Одним утром, пока Амиша еще спит, а Шаннлис делает вид, что не знает о пробуждении остальных, Молли использует какой-то глупый предлог, чтобы увести ее в сторону. Торн забывает его слова практически сразу.
Они набирают воду в ручье, и в воздухе почти ощущается, как старательно ее полукровный друг пытается подобрать слова. Торн не торопит его.
Он сдается, в итоге, говорит прямо. Она всегда любила в нем эту черту.
– Ты в порядке? Это вопрос с подвохом, потому что я вижу, что нет.
Она усмехается. Криво, горько.
– Думаю, нет. Не знаю.
– Не знаешь, что чувствуешь?
– Я ничего не чувствую, Молли. Мне кажется, что меня выскребли изнутри, оставили полость. Я не знаю, что с этим делать.
Он молчит. Закупоривает флягу – он украл несколько из небольшого поселения, в котором они останавливались недавно.
– Я понял бы тоску, – говорит он, наконец, неуверенно. – Страдания разбитого сердца, что-то такое. В конце концов, вы так резко расстались, и…
– Мы не расставались!
Торн не понимает, почему его слова вызвали в ней такую вспышку. Прежде чем она успевает проанализировать это чувство, оно растворяется дымкой угасшего костра, не оставляя и тления.
Молли выглядит как вспугнутая птица после ее реакции. Стоит, замерев неудобно, не отводит от нее взгляда.
Она отворачивается, злится сама на себя. Брызгает холодной водой из ручья в лицо.
– Мы не расставались, Молли. Я не сказала ему ничего и просто сбежала. Я обещала помочь ему, а вместо этого предала его так же, как все до этого.
Он вздыхает. Колеблется, не решаясь, стоит ли влезать в это, но в итоге его искренность и прямолинейность все равно побеждают.
– Торн. Все эти ваши красивые тонкие фразы о выборе, доверии, безграничной любви, а теперь твое самобичевание… ты можешь прокручивать все это в голове, пока не сожрешь себя заживо. Вертеть словами так, что они вывернутся и будут значит что-то противоположное. Продолжать себя «выскребать», как ты сама сказала. Суть-то тут вот в чем: правду обо всем ты знала, и правда эта тебе, на самом деле, никогда не нравилась.
Она смотрит на друга, отвечает на его обеспокоенный взгляд. Его слова слишком тяжелые, не укладываются в голове, не усваиваются. Понимаются так тяжко, так сложно.
Он продолжает, непривычно холодный, строгий, взрослый:
– Тебя эта правда не устраивала, ты ее никогда не принимала. Что бы там между вами ни произошло, вот это вот, что сейчас с тобой происходит – очень нездоровая вещь. Все, что между вами было, нездоро́во.
Она вспыхивает снова. На мгновение ей хочется ударить Молли, и она с трудом давит в себе это эгидианское проявление.
– Ты и понятия не имеешь…
– Что между вами было, да-да, знаю, – он почти не пугается ее. Убирает пряди с лица и упрямо поджимает губы. – Но вот что я знаю: чувство вины тем яростнее, тяжелее, и тем сильнее разъедает, чем дольше мы зрели до принятия решения, о котором на самом деле знали с самого начала.
Торн хмурится. Ей снова нужно время, чтобы осознать вес его слов целиком.
– Хочешь сказать, что я с самого начала планировала бросить все и предать его? После всего, что он сделал? Что я врала ему в лицо, зная, что просто возьму то, что смогу, а потом обману в том, что для него важнее всего?!
– Ты, по меньшей мере, хорошо обманывала саму себя. А оттуда выросло и все остальное. Но в глубине души ты свое обещание ему никогда не принимала. Поэтому и грызешь себя – не просто предала, а еще и какое-то время за нос водила, давала ложную надежду.
Сколько раз Аелисар говорил ей, наедине, в тишине, когда между ними не было никакой дистанции, что впервые за долгое время способен снова на что-то надеяться? Что не ощущает себя обреченным, что видит выход, решение?
Сколько раз она смотрела ему в глаза, без слов убеждая, что останется с ним до конца?..
Торн опускается на корточки у ручья. Складывается как марионетка, обнимает себя за ноги, жмурится, зарывается лицом в колени и глухо, бессмысленно воет, пытаясь заглушить мысли. Заглушить в собственной памяти звук его голоса, его смех и тихие благодарные поцелуи.
Теплые руки Молли обнимают ее окаменевшие плечи. Ей хочется скинуть его, оттолкнуть, но вместо этого она сжимается только сильнее.
– Торн… все это не пройдет так сразу. Не знаю, как у вас все устроено, но, если ты не хочешь съесть себя заживо, тебе нужна цель. Слышишь?
Она старается успокоиться. Дышит часто, прерывисто и горячо, обжигает кожу на запястьях, будто бы вот-вот начнет выдыхать огонь. Все силы бросает на то, чтобы сузить свой пульсирующий лихорадочный мир до точки, до чего-то, в чем она может замкнуть себя хотя бы на время.
– Караван.
Молли наклоняется, пытаясь расслышать ее невнятные слова, и не успевает среагировать, когда Торн резко поднимает лицо от колен. Они сталкиваются головами.
Как… как глупо. Такого с самого начала их дружбы не бывало, с первых тренировок.
Они смотрят друг на друга с мгновение, а потом Молли смеется, потирая ушибленное место. Не осознавая, почему, Торн вдруг подхватывает этот смех.
– Прости. Прости, Молли.
– Не бери в голову, – они не уточняют, идет речь об ударе или о ее нервном срыве, и это к лучшему. – Мы и так идем в караван обратно, не так ли?
– Да, но я все еще не знаю, что делать с тем проклятым арлекином. Не знаю, как его победить, – слова соскальзывают с языка удивительно легко. Торн цепляется за них еще сильнее, пытаясь полностью уйти в мысли о предстоящей встрече. – Я не смогу использовать свои… особые способности в бою с ним, потому что Аел… потому что Туиренн сразу ощутит, где я, и сможет дотянуться до меня в одно мгновение. Нам нужно понять, как разделаться с этой тварью своими руками.
Она помнит все, что говорили Аелисар и Рашалид о паразитах подобного рода. Помнит, что находила в библиотеке вместе с Касклетарой. Оставалось только проанализировать эти знания и суметь их использовать.
Молли кивает. Его улыбка тепла. И, внезапно осознает Торн, такая знакомая.
Когда впереди показались верхушки палаток и вагонов, Торн замерла на месте, как неживая.
Она ждала укола, ждала тоски, хоть чего-то. В конце концов, она возвращалась домой.
Только вот это место, эти люди больше не были ее домом. Она не способна была вспомнить, чтобы хоть раз ощущала в караване что-то родное. Ее дом оказался там, где она ждала меньше всего. Не здесь.
Но она должна этим людям. Искупить вину за то, что привела к ним чудовище, Торн не сможет никогда, но хотя бы постараться она обязана.
– Тебе нужна шапка или что-то вроде того?
Голос Молли вырывает ее из мыслей. Торн оборачивается, замечает заинтригованную Амишу, пожирающую взглядом очертания цирковых палаток. Шаннлис тоже рядом, равнодушно смотрит в траву под ногами.
Молли касается ее плеча, и Торн отрывисто качает головой.
– Зачем? Тут все знают, кто я такая.
– Все и раньше знали, кто ты такая, только шапку ты носила даже в своем шатре.
Торн хмурится. Отворачивается от него, чувствуя, как в груди расползается что-то едкое.
Девятнадцать лет. Девятнадцать лет ее неотрывно преследовала эта гниль, отвращение к себе, липкий, как болезнь, страх. Все, что она представляла собой – бесконечный цикл зазубренного «держи все внутри». Все, что может уколоть, показаться острым. Все хоть сколько-нибудь темное.
Как смешно.
Какая же она дура.
Задавливать любую крупицу жизни в себе лишь потому, что кому-то она не нравится. Худшее решение в ее жизни. Как она не угасла, не заглушила в себе последнюю искру?
Почему она вообще принимала это отношение к ней как к обрывку давно мертвой женщины? Она не какой-то обломок или огрызок.
Она выросла тернием среди листьев.
Торн морщится. Она больше не собирается терпеть эти наждачные мысли, протирающие ее сознание до безумия. Никакого больше издевательства над собой. Не от этих людей. И не от себя.
Она сделала то, что сделала. Сейчас важно исправить то, что изменить еще можно.
Амиша вприпрыжку бежит между шатрами, с открытым ртом и непосредственностью ребенка разглядывая заветренный, выглядящий заброшенным караван. Молли сперва провожает ее удивленным взглядом, а затем улыбается. Он здесь как дома, и ему приятно осознавать, что кто-то может так радоваться при виде всего этого. Пусть даже и кровопьющий реликт.
– Ты уверена, что стоит в это ввязываться? – Шаннлис осторожно касается руки Торн. Его не интересует караван, для него будто бы вокруг вовсе ничего нет. Он смотрит внимательно, встревоженно.
– Я должна, Шаннлис. Беды каравана – моя вина изначально.
Торн не по себе объяснять это ему. Даит-аин выглядит так, будто бы до него не доходит смысла ни единого ее слова. Он берет ее за плечо, придвигается ближе.
– Подумай еще, Торн. Разве они не в безопасности под этим сонным заговором? Зачем рисковать собой? Ты не представляешь, насколько ты значима…