Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 88)

– Это Его крик. Я не рискнула спрашивать, что вызвало его, но выброс столь сильных эмоций лорда Двора способен создавать и не такое.

Созданный в великой боли многие столетия назад, он откликнулся на собственную боль Торн как на что-то родное. Будто бы она потеряла что-то ровно так же, как потерял ранее Аелисар.

Ей достаточно собственной боли от предательства, ей не нужно то, что принесет с собой этот крик.

Стискивая зубы, Торн находит в себе последние силы. Кажется, ее кости трещат и трескаются, когда она заставляет себя приподняться на локтях, на руках, поднять голову. Игнорируя волосы, бьющие по лицу и глазам, она смотрит вверх и кричит, не слыша себя:

– Оставь меня в покое! Я сгорю сама, без твоей помощи!

Крик выходит на надрывный уровень, давит на нее вновь – и исчезает, оставляя после себя полный штиль и звенящую тишину. Уходит, а ей все так же хочется сжаться в комок и кричать – теперь уже самой.

Рашалид возникает рядом, приподнимает ее за плечи, заглядывает в глаза. Сзади маячат Амиша, Молли – и Шаннлис, неизвестно откуда взявшийся, но насколько же Торн плевать на это сейчас.

– Ты в порядке? – брат обеспокоенно касается ее лица, шеи, рук, будто пытается что-то проверить. Будто это имеет смысл.

В порядке. Как глупо это звучит.

– Я могу бежать дальше, – заставляет себя Торн, онемевшая, обессиленная. Ей нужно покинуть это место, немедленно.

Рашалид хмурится, но не спорит с ней. Она бесконечно благодарна ему за это.

Теперь он срывается с места, берет на себя и ее вес тоже. Торн позволяет ему нести себя, не думая, не рефлексируя, но неспособная перестать чувствовать.

Могло ли все сложиться иначе? Могла бы она попросить последнюю отсрочку? Аелисар отпустил бы ее, если бы она по-настоящему попросила. Откуда эта уверенность, Торн не знает, но если бы она снова заговорила о караване, об опасности, в которой находятся ее близкие, может быть…

…и это не изменило бы ничего. Она практически вживую видит, как Рашалид ловит ее перед дорогой обратно в караван и снова говорит это чудовищное «не возвращайся».

«Ради него».

Она вновь выпадает обратно в реальность, когда под ногами оказывается редкая трава. Молли изгибается, но удерживается на ногах после такой резкой остановки, Амиша и Шаннлис падают и откатываются в разные стороны. Торн хватает ртом воздух, оборачивается к краю темных лесов.

Рашалид стоит в черте деревьев, не делая ни шага к ним.

– Раш?..

– Я не могу, – он качает головой. – Я не имею никакого права покинуть Двор вместе с тобой. У тебя есть другой дом, Торн, у меня его нет.

Она не находит слов. Моргает, вынуждая колючие холодные слезы течь по щекам, яростно качает головой.

– Пожалуйста, Раш! Не оставляй меня, не заставляй меня оставлять тебя одного!

Он улыбается – горько, грустно, как всегда улыбался в последние дни.

– Мне предстоит ответить за то, что я сделал.

– Подожди!..

Амиша поднимается с травы. Ее платье изорвано, прическа растрепана, коралловая помада размазана по подбородку.

– Тебе не обязательно принимать на себя Его гнев, – она быстрым шагом идет к Рашалиду, не отрывает от него взгляда. – Ты тоже можешь быть свободен!

Он неохотно переводит на нее взгляд. Снова жесткий, как всегда. Скрещивает руки на груди, поводит бровью.

– Я изначально не планировал виться за вами всю дорожку. На этом сотрудничество закончено, и лично тебя, Амиша, я надеюсь больше никогда не увидеть.

Она ошарашенно замирает. Торн ощущает, как она оскорблена, насколько не способна понять, что на самом деле чувствует Рашалид. Когда Амиша вновь говорит, она пытается сохранить уже только собственную гордость:

– По крайней мере, хорошо, что в действительно важный момент ты выбрал верную сторону.

От звука удара срываются с веток непугливые птицы. Амиша держится за лицо, пощечина сияет огнем, а Рашалид… Рашалид стоит, замерев, белый, с широко распахнутыми глазами.

Его кулаки сжаты. Он… дрожит?..

Он никогда не отмалчивался, всегда знал, как ответить и не давал себя в обиду. Сейчас же… ни слова, только молчаливая испепеляющая ярость.

Там, в тени и черноте, которые он отказался покинуть, он сияет белым пятном. Волосы нехарактерно взъерошены, вся поза – сломанная игрушка, а сам он…

Это слезы на его лице, из золота, искр и тусклого света, угасающего, как и его огонь внутри. Это капли полного опустошения, его душа вытекает наружу, почти обжигая, почти ощущаясь физически, когда – Торн уверена, потому что чувствует то же самое – после того, что он сделал, души не осталось.

Как он мог. Как он только мог, отзывается внутри самой Торн.

Это не простая боль изнутри. Нет слов, чтобы ее выразить, нет… ничего.

Он хочет кричать, но в горле свила кольца только бесконечная боль, тиски, зацикленное осознание. Он делает себе хуже, но не может перестать.

Потому что Торн тоже не может.

Они твердят себе, что все это ради него. Все ради того, чтобы их друг остался живым, все, чтобы остановить это изменение.

Торн хочет отвернуться от брата, но не в силах оторвать от него взгляда. Их чувства, общее изорванное полотно, хлопает на ветру.

Другие не смогут осознать это. Они не знали Туиренна. Не видели, когда он смотрел на собственное неузнаваемое лицо на портрете и говорил, что боится знать, во что превращается. Конечно, он вел себя так, будто у него все под контролем.

Настолько, насколько под контролем можно тонуть, отпустив последнюю корягу и дав бурному потоку унести себя вниз по течению.

Рашалид твердит себе, что все это ради Аелисара. Ради того, чтобы спасти его, даже если это значит не увидеть его больше никогда, даже если это значит, что он навсегда запомнит Раша как предателя. Пусть думает что угодно. Пусть пошлет ищеек и убьет его, хоть чужими руками, Рашалид не будет сопротивляться.

Он все сделает, что требуется, и плевать, какую цену платить.

Он хочет кричать, но все, что получается – блестящие слезы из света и горечи.

И эти же слезы стекают по лицу Торн.

Она не осознает, когда именно Рашалид без слов исчезает. Не чувствует взгляда Амиши на себе, вопросов Молли, прикосновений Шаннлиса. Все это больше не имеет значения.

XXIII

Каждый шаг отдаляет ее от Темных Лесов, и чем больше этот разрыв, это расстояние, тем больше Торн чувствует, как глубокая, годами взращенная боль брата растворяется в ней. Она ждет, что под этой основательной, пустившей в душу корни печали, обнажится ее собственная, юная, дикая, не прошедшая испытание временем, но от этого не менее настоящая. Вместо этого, утекая из ее души, чувства Рашалида оставляют после себя пустоту.

Нельзя сказать, что она не чувствует ничего. Она осознает внезапно, глядя на вечно ночное небо, открытое на побережье, она просто не помнит, не знает, как чувствовать что-то вовсе.

Их странная компания отдаляется от леса быстро, но Ваэндрайн – большая земля, и проходят дни, прежде чем высокая стена деревьев наконец-то не ощущается всего лишь зловещим знамением, нависающим над головой. Одной из ночей Торн, не в силах спать, смотрит в лица своих спутников и отчего-то не может их узнать. Видит впервые.

У Молли все еще шрамы на лице, всегда будут. С короткими волосами он будто еще худее и длиннее. Во сне он кажется мрачным.

Амиша напоминает дорогую ювелирную куколку. Отчего-то Торн она сейчас кажется не столько в той же мере красивой, сколько в той же мере пустой.

У Шаннлиса круги под глазами, горбинка на носу, он хмурится даже во сне. Спит, сжавшись так, будто ждет удара с любой стороны.

Все они – даже Молли – предстают новыми лицами каждый раз, когда Торн смотрит на них.

Они говорят мало в эти дни. Торн не запоминает ни одного разговора. Молли несколько раз напоминает ей вопросы, когда она забывает отвечать. Она смотрит только на дорогу, будто бы знает, куда идти, когда на самом деле она не знает больше ничего.

Когда мысли хотят ускользнуть назад, она одергивает себя, запрещает. Пристально всматривается в лица своих спутников и яростно, практически злобно думает только о них, впервые оформляя мысли в слова в своей голове. Тяжеловесно, целыми проговоренными фразами.

В детстве Торн считала, что все думают так, как она – мыслеобразами, ассоциациями, целостными блоками. Что слова – это для речи, языка, а мысли всегда предстают мгновенной искрой с готовым результатом. Потом другие дети смеялись над ней. Говорили, нормальные люди думают словами и фразами, а не как животные.

Смешно. Тогда ей было смешно и обидно. А сейчас она сама хваталась за эти медленные фразы, облачала искры в свинец и думала медленно, долго, как с недосыпа, продавливая в голове каждый звук, проигрывая его, только бы эти усилия отвлекали ее. Не давали улететь туда, где она сгорела бы дотла.

Иногда мысль все же проскальзывала дальше, чем нужно. На грани сна или пробуждения, или если она теряла контроль, забываясь. Тогда какая-то несуществующая ледяная каменная рука сжимала ее сердце, легкие, всю ее суть. Сдавливала под звук знакомого смеха или тепло от прикосновения.

Растирала в порошок, когда в памяти звучало, раз за разом:

«Я не против чувствовать, даже если это разобьет мне сердце».

«Доверие – это выбор, Торн, и я сделал неправильный».

Порой воспоминания – это худшая форма пытки.