Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 85)
Расгарексар – или его часть, самая малая, ничтожная, лишенная разума и осмысленности – чувствует то, что происходит здесь. От Торн остается лишь последний огонек ее сердца, который бьется в отчаянии, неспособный просить пощады.
Что происходит?.. Что он делает? Сейчас, почему он делает это сейчас?
Она не знает, что именно с ней происходит, но это не может быть хорошо. Не может быть правильно. Аелисар… Аелисар не лжет, он не скрывает чувств, он не может так просто…
Он не может. Он не станет. Ему попросту незачем.
Она обещала помочь, она дала свое слово. Дело в сомнениях? В ее чувствах? В том, сколько раз она пыталась проводить между ними границу, которую не стоит пересекать, напоминая о том, чем все неминуемо закончится?
Нет. Нет, нет, нет, это невозможно. Он знает, что она не станет поступать, как Касклетара, знает, что она даже не думала предавать его доверие. Он… не может…
Аелисара – то, что остается от него – не разглядеть, словно еще мгновение, и его не станет вовсе. Но вдруг течение силы прекращается, по Торн бьет острая, обжигающая чужая боль. Часть ее сил возвращается резко, словно ее бьет хлыстом, и она получает возможность двигаться. Выпадает обратно на усеянные костями поля, за ними – в темные воды, и, наконец, больно бьется спиной о темную траву сада, выпав из старых Врат.
Туиренн падает следом, но в последний момент успевает собраться, припадая лишь на одно колено. Он тяжело дышит, и Торн понимает, что едва не задыхается сама. Только вот она не может сказать наверняка, это от пережитого опыта или от разрастающейся в груди боли.
Она хочет позвать Туиренна по имени, но осознает, что боится. Боится его ответа, боится, что он вновь передумает, втащит ее внутрь. Он не может отнять силы без ее согласия, но это не помогает заглушить иррациональный страх.
Торн не знает, что стало с ее отметками, но прекрасно видит, что черные линии Аелисара разрослись дальше. Словно трещина на прекрасной статуе, одна из особенно длинных черных прожилок вьется по его шее и линии челюсти и пересекает уголок губ. Виски и скулы теперь тоже затронуты.
Почти… почти полностью захвачен.
Дыхание перехватывает, она подскакивает на ноги и бездумно бросается прочь. Вспышка теневых перьев ослепляет ее, Аелисар в одно мгновение возникает перед ней и, грубо хватая ее за лицо, накрывает ее губы своими.
В панике она спешит оттолкнуть его и свои силы прочь, не позволить ему задурить ей голову снова. Туиренн целует ее только настойчивее, клыки царапают губы, она дергается прочь, но все тщетно. От него не убежать.
Аелисар судорожно выдыхает и шепчет ей в губы:
– Нет… нет, подожди. Позволь мне… посмотри, что я чувствую, – и, поднимая взгляд к ее глазам, добавляет почти беззвучно: – Пожалуйста.
Доверие. Он просит довериться ему? После того, как только что чуть не…
Доверие…
Выбор. Выбор, который она делает вновь, вопреки голосу разума.
Ее сметает сумбурным потоком. Его неуверенностью, его страхом, что ничего не получится. Что она не поверит, передумает, ударит его в спину, как Касклетара, или попросту откажется помогать. Ему необходимо ее согласие, его можно вытянуть обманом. Нужно лишь начать, и все получится. Он не лгал ни в чем, но каждые его обещания можно было бы трактовать по-разному – и он действительно хотел уйти сейчас, застав ее врасплох, не дав ей времени и возможности лишить его этого шанса. Единственного шанса.
Импульсивное решение. Не ложь, не нарушенное обещание показать ей Дилеаг Бладх, но продиктованный страхом порыв.
Это необходимая мера, то, чем он собирается стать. Он торопится не только потому, что у его народа мало времени – с каждым мгновением в нем зреет чувство, абсурдно новое и сильное для кого-то с таким количеством лет за спиной, как у него. Это чувство не дает ему покоя, жжет и жжет, и ему кажется, что предать этот план может не Торн, а уже он сам, если только позволит себе еще немного поддаться.
Он торопится, потому что боится. Ее чувств. Своих.
Он мог сделать все сейчас – хотел сделать сейчас. Но вот они стоят здесь, в реальном мире, потому что он… не смог.
В груди не было так больно даже после предательств тех, кого он любил. Когда предают тебя, это всегда больно, но раны заживают, пусть и оставляя после себя шрамы. Но когда предаешь ты сам, предаешь сознательно… эти рубцы не перестают кровоточить никогда, и кровь в них едкая, ядовитая и жгучая.
Ее разбитое сердце, ее непонимание и горящая боль там, внутри, оказались тем единственным, с чем Эрратт Туиренн не сумел совладать, что не сумел побороть.
Торн выталкивает прочь панику и надрывно-мучительную тяжесть Аелисара прочь, и понимает, что ее лицо мокро от слез. Она поднимает взгляд и вновь видит так близко золотой взгляд, бесконечно родной. То чувство, которому он не решился дать имя, цветет в его взгляде ярче пожара.
– Оно, кажется, получает какое-то извращенное темное удовольствие, так разрывая меня на части, – говорит он, и они оба понимают, о каком чувстве речь. – Потому что я не могу тебя отпустить. Я не могу лишиться тебя, Торн, я не могу.
Она всхлипывает и целует его, будто это может как-то исправить случившееся. Но исправить то, что происходит между ними, невозможно. И даже если не называть вещи своими именами, истину не скрыть.
Торн ждала этого вечера, но теперь боится его.
Дилеаг Бладх божественно богат естественной жизнью. Этот праздник напоминает картины художника, отрицающего реализм. Отрицающего до полного отторжения, иначе нельзя объяснить столько непередаваемо прекрасных лиц и образов.
Они все здесь, золотые отголоски. Не только грискорнцы, эгидианцы и викториане, даит-аин в их бесконечной суете; здесь и жители леса. Самые разные, от прекрасных огней и неуловимых в тусклых отблесках образов до гигантских детищ темных пещер и неприятных насекомообразных чудовищ-сделочников. Торн видит выводок той, кто обменяла сон ее каравана на воспоминание о Молли, видит почти живые лица оживших деревьев, оплетенных паутиной забытья. Видит существ, описать которые ей не хватает слов, прекрасных и ужасных одновременно, непостигаемых и не имеющих границ. Она не понимает языка половины этих диких гостей, но знает, что они здесь ради Туиренна и того, что он каждый год готов им отдать.
Всего себя. Все свои силы, чтобы подстегнуть диковатую энергию Темных Лесов к движению и рождению новых существ.
Этот жужжащий рой жизни собирается под деревом О'Динаваля, огни душ в кронах которого горят яркими звездами. Вновь рекой льется дурманящее игристое вино реликтов, музыка оглушает, гирлянды светлячков хаотично перемещаются и опьяняют своим танцем.
Амиша, в стальном и серебряном цветах, ищет Торн в толпе. Торн не нужно фокусироваться, чтобы ощутить ее пристальный взгляд, но видеть ее сейчас совсем не хочется. Вместо этого Торн прибивается к Рашалиду и Молли, застывшим в стороне от остальных.
– А, Торн! – Молли не изменяет своей улыбке и веселому нраву, но Торн знает его достаточно хорошо, чтобы понять, как он раздражен. – Я уже хотел идти и искать тебя. Твой брат настолько мрачен, что единолично убивает дух праздника.
Раш не треагирует. Не огрызается, не отвечает, только смотрит на сияющее дерево О'Динаваля, будто оно должно ему ответы. Торн ловит отголоски его горечи и боится, что знает причину.
– Поговори с ним, а то это невыносимо. А я пока пойду найду Шаннлиса, – Молли улыбается и по-дружески хлопает Торн по плечу. – Потанцуем потом?
Она невнятно кивает, не отводя взгляда от брата. Ей не нужно задавать вопрос вслух, он скалится и почти сразу переводит на нее свое внимание.
– Я не в настроении.
– Я вижу, Раш. Но мне казалось, ты любишь Дилеаг Бладх.
– Все любят Дилеаг Бладх. Энергия лорда Двора может коснуться нас всех напрямую, и после праздника рождаются новые тене. Я в восторге.
– Ага. Вижу это так же четко, как твое настроение.
Он вздыхает. Опускает взгляд, ерошит короткие белые волосы.
– Я не хочу верить, что это его последний Дилеаг Бладх.
…Она была права. Она знала, что гложет брата, чувствовала это с той же силой, а сейчас еще интенсивнее.
– Ты знал, что так будет.
– О, прости, сейчас перестану грустить.
Она отворачивается. У душ О'Динаваля нет ни для кого ответов, но больше ей никуда не хочется смотреть, чтобы не встретиться ни с кем взглядом.
– Он все решил, Раш.
– Я знаю. И знаю, что это необходимо. По крайней мере, в его понимании. Но я просто
Торн смеется, и ее смешок сочится горечью.
– Я понимаю. И тоже не могу думать ни о чем другом. Не вижу красоты этой ночи, будто все это какой-то фарс.
Рашалид молчит, его улыбка кривая и вымученная, и он качает головой, будто говорит с неразумным ребенком.
– А вот это просто возмутительно. Даже оскорбительно, я бы сказал. Не прощу тебя, если ты не оценишь красоты этой ночи.
Ей хочется отругать его за попытку перевести тему, но Торн и сама понимает, как это бессмысленно. На новый виток выходит музыка, и ее почти раздражает, как сильно хочется раствориться в ней и забыть о плохом.
– Закрой глаза, – говорит Рашалид мягко. – Закрой и забудь о тревогах. Я видел Дилеаг Бладх ранее, но для тебя этот опыт первый. Позволь себе оценить его полностью.